Старик медленно кивнул.

— А теперь сидишь живой, целый, подлатанный дорогущими артефактами и гадаешь, что будет дальше. Всё правильно?

Снова кивок.

— И не только ты, — я обвёл взглядом остальных. — Вы все сидите и думаете об одном и том же: что я из Великого Рода, а вы для меня не более, чем расходный материал. Что я заплатил за лечение, чтобы привязать вас к себе. Что заберу Сердце, а вас в лучшем случае вышвырну ни с чем. А в худшем — прикопаю где-нибудь, чтобы избавиться от свидетелей.

Хрусталёв-младший дёрнулся, и его единственная рука скользнула к поясу, туда, где висел нож. Митяй не шевельнулся, но я заметил, как напряглись его плечи. Кузьмич закашлялся, а глаза у него забегали, высматривая пути к двери.

Я усмехнулся. Четверо побитых ходоков против наследника Великого Рода — это смешно. Да даже если бы они были здоровы, расклад был бы не в их пользу. И они это понимали не хуже меня.

— Расслабьтесь, — сказал я и кивнул на пустые миски на столе. — Если бы я хотел вас убить, то просто попросил бы Надежду подсыпать что-нибудь в кашу. Она всё-таки алхимик. А вы взяли и съели всё подчистую.

Кузьмич побледнел и посмотрел на свою миску так, будто та вот-вот укусит. Митяй сглотнул. Степан открыл рот, закрыл, потом криво усмехнулся.

— Убедил, — выдавил он.

Руки медленно отползли от оружия, хотя напряжение никуда не делось.

— Ладно, — я положил руки на стол, чтобы всем было видно. — Раз с этим вопросом мы разобрались, давайте перейдём к делу. Вы принесли мне информацию о Сердце Бездны, я заплатил за ваше лечение. Пока что мы квиты. Но дальше начинается самое сложное.

Я помолчал, давая им время переварить.

— Гроты затоплены, и раньше чем через полгода вода не сойдёт. А полгода — это срок, за который информация может расползтись по всей Сечи. Город маленький, секреты тут живут недолго. Кто-то выпьет лишнего и обмолвится, кто-то расскажет своей женщине, потому что ей доверяет, кто-то проговорится старому приятелю, потому что привык делиться. Не со зла, не нарочно — просто так устроены люди.

— Мы не болтливые, господин Морн, — Степан нахмурился, и в голосе его прозвучала обида. — Знаем, когда нужно молчать.

— Верю. Но Щербатый и Кривой не ждут, пока люди станут болтливыми. Они ждут, пока люди станут пьяными, или больными, или одинокими. А потом приходят и спрашивают, причём спрашивают так, что человек отвечает, даже если не собирался.

Кузьмич закашлялся, и Хрусталёв-младший машинально положил руку ему на плечо — привычка заботиться, которая, наверное, осталась от старшего брата.

— Поэтому вот что мы сделаем, — я обвёл их взглядом. — Вы продолжаете жить как жили. Никаких резких движений, никаких лишних трат, никакого внимания к себе. Не напиваетесь, потому что пьяный человек не контролирует язык. Не хвастаетесь, не намекаете, не строите из себя людей, которые знают что-то важное. Вы должны выглядеть как четверо ходоков, которые оправляются после неудачной вылазки. Таких в Сечи сотни.