Взять и с легкостью отринуть вековые устои, как заплесневелый пергамент, изъеденный мышами, как долговые расписки, по которым никто не собирается платить. Будто стародавние традиции обладают весом бесплотного воздуха и стоят меньше чернил из разведенной на моче сажи.

Интересно, мне одному она кажется стрелой? — подумал юноша. Убийственный снаряд, что уже сорвался с тетивы, мчится неведомо куда и горе той цели, в которую она стремится.

Откуда-то, словно божественное откровение, без подводок и предыстории явилась оглушающе простая и кристально чистая мысль: «она погубит нас». Безумные идеи Хель принесут лишь бедствия и погибель всем, кому не повезет оказаться рядом в какой-нибудь заранее исчисленный и определенный Господом несчастливый момент.

«Эта женщина погубит нас всех…»

Гавалю время от времени остро хотелось бросить все и сбежать, куда глаза глядят. В любую из восьми сторон огромного мира, петляя и путая следы, чтобы не осталось даже памяти о том, как он много месяцев странствовал бок о бок с этими безумцами. Однако следует признать, никогда желание смазать пятки еще не было столь сильным. Менестрель уже забыл, как восхищался удивительными словами Хель насчет справедливости для каждого. Как затлел чудесный огонек в душе от величия замысла. Гаваль со всей искренностью не помнил охвативший его суеверный восторг от обещаний Артиго. Теперь сбитые ноги в истоптанных башмаках чесались и зудели, сами собой притопывая, готовясь рвануть куда глаза глядят. И момент был очень хороший — вся поклажа на себе, часть общественных сухарей гремит в сумке на плече. Гаваль был уверен, что никто за ним гнаться не станет, а стрелять в спину теперь, после того как Гамилла уничтожила свое оружие, нечем.

Отличный момент…

Затем, как обычно, пришло понимание того, какие ужасы поджидают одинокого странника здесь, недалеко от границы двух королевств, которая уже превращалась в ничейную землю войны без правил и закона. Да еще близ «дороги наемников», что издавна соединяет крайние восток и запад.

Они безумцы и кровопийцы, чьи души полны греховных побуждений и лишены благодати. Они желают странного и невозможного. Но… эти сумасшедшие кормят, защищают и не обижают музыканта. Точнее обижают, однако теперь злоязычие и за обиду не считается. Не бьют — уже великое благо.

Все эти мысли промелькнули в голове юноши одной стремительной чередой, как цветастая лента на рукояти кинжала в руках ярмарочного жонглера. Заняли они от силы пяток мгновений, в течение которых Бьярн все обдумал еще раз и вывел для себя окончательное решение.