Я кропотливо записал слова этой женщины, узнав, что такое «синуузоида повествования», «фальшивый финал» и многое иное. Эту мудрость я осознал, тщательно обдумал и впоследствии заложил в основу произведений, что принесли мне великую славу при жизни, а также неизбежный ад в скором посмертии. Одна лишь сущность осталась непонятой, и называлась она «кат-аарзиз». Я слушал, я думал, я напрягал рассудок, будто атлет, стремящийся поднять груз, какого никто еще не осиливал. И все же не понимал: как может случиться озарение, как вспыхнет всеяростный пожар чувств — вне приобщения к Божьей благодати? Хель описывала картину осознания всеобъемлющей любви Господней, очищение слезами восторга от исступления, экстаза Веры — но в сугубо мирском обрамлении. А я не понимал — как это возможно.

Я осознал, что такое «кат-аарзиз» много позже. В тот момент, когда встал, готовый покинуть дом, где остались моя юность, наивность, трусость и правый глаз. Я хотел взять на руки тело юной травницы, чтобы похоронить ее, самолично выкопав могилу, моля Господа нашего Пантократора о снисхождении к моим грехам. Потому что душа девушки никак не нуждалась в чужой мольбе, чтобы взойти прямиком в рай. И тут именуемая Бабулей, старая женщина опустилась передо мной на колени, лобызая мои руки, запачканные кровью, оскверненные первым убийством, пусть и половинчатым. Я смотрел на старушку, чье лицо было источено морщинами, глаза потускнели от бельм и дурного света, ногти выпали от непосильной работы, ладони же были страшно обожжены ради моего спасения. И там, где накануне я узрел бы лишь жалкое подобие создания, едва наделенного разумом, безнадежно ущербного по природе своей, созданного Господом лишь для служения тем, кто стоит выше по разуму и предназначению (то есть мне в том числе!) — теперь я видел Человека. Того, кто согнулся под ударами жестокости людей и тяжкой судьбы, для которой не был рожден, ибо Господь наш Пантократор в Шестидесяти Шести атрибутах любит божественной, наивысшей любовью свое последнее и лучшее творение — Людей. Зло же — порождение Темного ювелира, а не Бога.

Я смотрел на старую женщину сверху вниз — с высоты роста, а не по ощущению собственного превосходства — и видел не червя, копошащегося в навозе от рождения до могилы, а совокупность дум, помыслов, надежд, потерь. И я подумал — вот подлинная вселенная чувств и памяти, которая неповторима, удивительна пред Господом, однако исчезнет без следа, растворившись в забвении, как тысячи тысяч таких же крошечных — и в то же время безграничных — вселенных.