— Dobrze (Хорошо), — сказал старик и кивнул. Кивнул с достоинством человека, который привык уважать закон, даже когда закон является к нему домой посреди ночи. — Уверен это ошибка, Марек, nie szarp się (не дёргайся). Разберёмся.

Он спустился с лестницы и положил дочери руку на плечо.

На этом всё должно было закончиться. Марека выводят, дом запирают, мы садимся в машины и едем на десятый адрес. Но в гостиную вошёл Грэнтэм и приступил к обыску.

Я уже видел, как этот человек работает, и знал, чего ожидать. Но то, что он проделывал на предыдущих адресах, оказалось цветочками. Здесь Грэнтэм развернулся в полную силу, словно копил энергию всю ночь и наконец нашёл место, куда её выплеснуть.

Он начал с книжной полки и смахнул все книги на пол одним движением руки. Потом выдвинул верхний ящик комода, перевернул его и вытряхнул содержимое на половицы: бельё, бумаги, катушки ниток, какие-то открытки — всё полетело вниз и рассыпалось по полу. Потом он пнул стул и отшвырнул его к стене, и от удара со стены слетела икона в деревянной рамке. Небольшая, Матка Боска Ченстоховска. Стекло треснуло, и икона легла лицом вниз на пол, среди книг и разбросанного белья.

Женщина охнула и шагнула к иконе, чтобы её поднять. Грэнтэм стоял между ней и иконой, загораживая проход. Она попыталась его обойти и потянулась рукой.

— Proszę, pozwólcie mi… (Пожалуйста, позвольте мне…) — она показала на икону на полу.

Грэнтэм отмахнулся от неё ладонью. Толкнул коротко и сильно в плечо, и молодая женщина отлетела к стене и ударилась спиной. Она вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли, хотя и от боли тоже.

Старик это увидел.

Я могу с точностью до секунды сказать, когда его лицо изменилось, потому что я смотрел прямо на него. Он стоял рядом с дочерью, рука у неё на плече, и его лицо выражало то тяжёлое спокойствие, с которым уставший человек переносит неприятности, зная, что они рано или поздно закончатся. А потом он увидел, как Грэнтэм толкнул его дочь. И спокойствие ушло. Не за секунду, а мгновенно, как будто кто-то повернул выключатель. На лице не появилось ни ярости, ни безумия. Там появилось нечто более простое и более опасное: выражение отца, при котором ударили его ребёнка.

Старик шагнул к Грэнтэму и схватил его за грудки обеими руками. Хватка была такая, что рубашка Грэнтэма затрещала по швам. Старик оказался тяжелее его фунтов на тридцать, и эти тридцать фунтов состояли не из жира, а из мышц, наработанных за три десятилетия у станка. Он притянул Грэнтэма к себе и замахнулся правой рукой.

— Nie bij mojej córki! (Не бей мою дочь!) — прорычал он, и голос у него был такой, что даже Хиггинс, стоявший у двери, отшатнулся.