Таких отпускали быстрее — буквально за три-пять дней. Но нашлись и те, чья судьба будет печальнее: иностранцы без документов, люди с просроченными разрешениями. И двое парней, которых давно искала детройтская полиция — на одном висело убийство, а другой оказался серийным грабителем.

К концу недели из ста двенадцати задержанных на свободе оказались сорок семь. Остальные шестьдесят пять продолжали сидеть.

Нашего пана-революционера Ковальского весь Детройт искал отдельно. И мы, агенты Бюро, тоже. В первый же день после рейда мы отправились на Галлахер-стрит, к дому, который Ковальский купил весной. Дом оказался закрытым. Соседка, пожилая хорватка, сказала, что пан Якуб уехал за пару дней до рейда. Забрал чемодан, запер дверь и отбыл на извозчике. Нет, не сказал куда. Нет, не прощался. Нет, ничего подозрительного она не заметила.

После этого мы подняли записи. Ковальский работал на Ford Motor Company до весны 1919 года. Потом, через неделю, всплыл на Dodge Main, записался в «Сокол», очень быстро стал секретарём. Затем организовал кружок, составил список, заложил тайник — и исчез, как и не было его. Такое ощущение, что весь смысл жизни пана Ковальского был именно в этом.

Ещё одним пунктом моего меню стал пан Войцеховский — тот самый старикан, который оказался единственным пострадавшим. Даже удивительно, что, кроме этого дедка, никто и не подумал сопротивляться. Я заехал к нему в госпиталь Святой Марии узнать о состоянии, собирался ещё и поговорить с ним лично, но рана у него нехорошая — у старика поднялась температура, так что я его не трогал.

Пуля прошла навылет через левое плечо, задев ключицу и повредив нервы. Врачи сказали — жить будет, но рука уже не будет прежней. Для старшего мастера инструментального цеха, человека, который работал с допуском в тысячную дюйма, это означало конец. Не смерть, а кое-что похуже: жизнь без того единственного, что он умел делать лучше всех.

Рапорт Грэнтэма был принят и закрыт. Вооружённое сопротивление при задержании, применение оружия оправдано. Стандартная формулировка, стандартный исход. Грэнтэм вернулся в Дирборн и, вероятно, даже не вспоминал о старике, которому сломал жизнь. Ну а что? Что тут ему помнить? Какого-то старого козла, который, по мнению офицера Грэнтэма, получил своё абсолютно заслуженно? Время сейчас такое, что никто слёзы не проливает над судьбой таких вот Войцеховских.

Я тоже написал рапорт, и в нём было всё, что я счёл нужным отразить. Хронология, факты, результаты. И хоть Кокс скривился, когда его прочитал, и даже сказал, что это всё не нужно и ни к чему, — факты о том, что предшествовало выстрелу офицера Грэнтэма и как, с моей точки зрения, было обставлено это «вооружённое сопротивление при задержании», я отразил. Не потому, что являюсь каким-то там правдорубом или принципиальным борцом за народное счастье. Нет. Просто перещёлкнуло и вместо более удобной формулировки, с которой действительно всё смотрится лучше, я написал правду-матку. Может быть, под влиянием того, что и так слишком много людей окажутся со сломанными судьбами после этого рейда. Пусть так, пусть в рапорте. Но я всё-таки решил отразить правду, хотя бы в деле Войцеховского.