Но однажды мне случайно подвернулась подработка в театре.
Тогда я искала любую работу, за которую могли заплатить. Мне предложили убирать помещения после репетиций и спектаклей, приводить в порядок гримёрки и сцену. Ничего особенного, обычная работа, которая позволяла заработать немного денег и не требовала опыта.
Я согласилась сразу.
И только потом поняла, что вместе с заработком получила нечто гораздо более важное — возможность снова быть рядом с тем, от чего мне пришлось отказаться.
Поэтому сегодня вечером я снова приехала в театр.
К этому времени он уже почти полностью пустел. Днём здесь было слишком много людей: кто-то торопился по коридорам, кто-то нёс костюмы, кто-то спорил из-за света, музыки или декораций. Хлопали двери, по лестницам постоянно кто-нибудь проходил, из-за кулис доносились голоса.
Но вечером всё менялось.
Когда последние сотрудники уходили, театр постепенно затихал. В окнах фойе отражался тёплый жёлтый свет, длинные коридоры замирали, а за закрытыми дверями оставались декорации и костюмы, которые до следующего дня уже никому не были нужны.
Мне нравилось это время.
Здесь никто не спрашивал, куда я иду. Никому не было дела до того, почему я задерживаюсь после работы и почему возвращаюсь сюда снова и снова.
Я просто приходила.
Мне давали ведро, швабру, тряпки и список того, что нужно привести в порядок после репетиций. Я убирала гримёрки, собирала оставленный мусор, вытирала пыль, а когда очередь доходила до сцены, старалась не смотреть на неё слишком долго.
Потому что каждый раз хотелось остаться.
Не уходить вместе с остальными. Не закрывать за собой дверь. Не возвращаться туда, где меня ждали счета, нехватка денег и Элла, для которой мои собственные трудности давно перестали иметь значение.
Здесь всё было иначе.
На сцене не было моего прошлого, которое я не могла изменить. Не было будущего, которого я боялась. Здесь существовало только то, что происходило в эту самую минуту.
И пусть я больше не могла позволить себе занятия, пусть у меня не было ни преподавателя, ни подходящей формы, ни уверенности в том, что я когда-нибудь вернусь к прежнему уровню, я всё ещё могла танцевать.
Поэтому, когда последние люди уходят из зала, я дожидаюсь, пока закроется входная дверь, и поднимаюсь на сцену с ведром.
В театре наступает тишина. Не абсолютная — он никогда не молчит полностью. Где-то гудит вентиляция, за стеной потрескивает старая лампа, иногда раздаётся тихий скрип, словно само здание двигается во сне. Здесь пахнет деревом, пылью и старыми декорациями.
Я опускаю тряпку в воду, отжимаю её и провожу ладонью по краю ведра.