Я поднимаю взгляд на третий этаж.
Где-то там её квартира.
Вот только какое именно окно?
От этой простой мысли внутри становится неприятно пусто.
Когда-то мне было известно о ней почти всё. Какой чай она любит, что в дождь у неё всегда мёрзнут руки, как она морщит нос, когда злится, и отводит взгляд, когда пытается скрыть смущение. Я безошибочно чувствовал, когда ей хотелось остаться одной, а когда было достаточно просто сесть рядом и ничего не спрашивать.
Я понимал её без слов.
А теперь даже не могу определить, какое окно принадлежит ей.
Раньше мне не приходилось искать Луну. Она всегда была рядом — настолько естественно, что я даже не задумывался о том, как много для меня значит эта простая возможность в любой момент увидеть её, услышать голос, постучать в дверь или просто приехать и знать, что она откроет.
Теперь от той близости остались только воспоминания, которые я слишком долго заставлял себя не трогать.
Одно за другим окна начинают загораться. На втором этаже появляется тёплый жёлтый свет, где-то выше мелькает человеческий силуэт, кто-то закрывает шторы.
Жду.
Может быть, вот оно.
Но свет загорается в далёком окне.
Продолжаю смотреть, убеждая себя, что, возможно, она ещё стоит в подъезде, принимает душ, сидит на кухне или просто решила не включать свет. Причин может быть сколько угодно, и ни одна из них не даёт мне того, чего хочется больше всего.
Увидеть маленький прямоугольник света. Убедиться, что она дома, что закрыла за собой дверь, сняла мокрый кардиган, поставила чай на стол и наконец может спокойно выдохнуть.
Какая нелепость.
Я сижу здесь, словно мне снова девятнадцать, и жду света в окне девочки, которую когда-то потерял. Только теперь она даже не представляет, что я всё ещё нахожусь внизу.
И, возможно, ей совершенно всё равно.
Опускаю взгляд на пассажирское сиденье. Там всё ещё остаётся едва уловимый аромат, смешанный с дождём и кожей. Она сидела рядом, держа в руках стакан с чаем. Тем самым, который я купил, потому что помнил: в дождь она всегда мёрзнет.
Столько лет прошло, а эта мелочь всё ещё где-то во мне.
Только для неё она уже ничего не значит.
Она смотрела на меня так, будто перед ней был чужой человек, и эта мысль режет особенно сильно.
Луна действительно жила без меня.
У неё была другая жизнь — дни, о которых я ничего не знаю, ночи, которые она провела одна, проблемы, которые ей приходилось решать самостоятельно. И мне страшно даже представить, сколько раз ей могло быть тяжело, сколько вечеров она могла плакать, сколько раз ей хотелось, чтобы рядом оказался человек, который просто скажет, что всё будет хорошо.