Глава вторая
Страница 4 из 27
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава вторая

Страница 4

Но хуже всего то, что я сама невольно становлюсь частью этой охоты: замечаю взгляды, запоминаю оговорки, передаю то, что кажется важным. И каждый раз, когда я это делаю, мне становится стыдно. Стыдно за то, что я умею быть осторожной. Стыдно за то, что научилась молчать в одних случаях и говорить в других. И ещё страшнее — за то, что начинаю верить, будто иначе нельзя. А если я и правда начинаю считать эту осторожность нормой, значит, я уже проиграла: потеряла право называть себя честной. И тогда даже мои добрые намерения будут лишь оправданием трусости».

Я закрыла дневник и спрятала его в потайной карман платья. Там же лежал маленький конверт с письмом от сестры — единственная вещь, которую я не позволяла себе перечитывать слишком часто: каждое слово отзывалось в груди тёплой, но острой болью, напоминая, ради чего я должна оставаться собой.

В приёмной генерала пахло кожей, табаком и воском — запах власти и порядка, который всегда казался мне слишком резким, почти подавляющим. Он будто приказывал: «Здесь не место сомнениям». Корсаков сидел за столом, заваленным бумагами, и, не поднимая глаз, указал мне на стул напротив.

— Графиня Толстая, — произнёс он, водя пером по строчкам, — вы, как никто другой, знаете, как устроены эти поездки. Кто с кем говорит, кто задерживается, кто спешит. Несколько дней назад в Грюнхоффе герцогиня Луиза Вюртенбергская приехала позже всех. И, как мне доложили, сразу отправилась к императрице.

Я сдержала вздох. Значит, дело было не во мне, а в герцогине. Но меня всё равно использовали как крючок — и от этого становилось особенно горько: я сама помогала тянуть леску, не смея её оборвать.

— Да, генерал, — ответила я ровно. — Герцогиня была крайне утомлена дорогой. Её лошади оказались плохими, и она задержалась.

Корсаков наконец поднял глаза. В них не было ни злости, ни дружелюбия — только холодный расчёт, от которого становилось зябко, будто я сижу не в тёплом кабинете, а на сквозном ветру.

— Плохие лошади, — повторил он. — Или плохой советчик? Говорят, она прислушивается к определённым людям при дворе. К тем, кто не слишком жалует нынешние порядки.

Я почувствовала, как пальцы невольно сжимаются в кулаки. Назвать имя значило подписать кому-то приговор; промолчать — вызвать подозрения в соучастии. И в этой ловушке самым страшным было то, что любой мой выбор становился частью чужой игры, а я всё сильнее верила, что иного пути нет.

— Я не знаю, генерал, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я знаю лишь, что герцогиня — женщина гордая и несчастная. Она мечется между долгом и желанием быть счастливой, и это делает её уязвимой. А уязвимых всегда легче использовать.

назадназад
1 2 3 4 5 6 ... 27
впередвперед