— Будьте внимательны, Варвара, — тихо повторила она, прежде чем выйти. — Здесь стены имеют уши.
Я кивнула, чувствуя, как холод пробирается под воротник.
Собор встретил нас полумраком и гулкой тишиной. Высокие своды будто сжимали пространство, делая придворную пышность неуместной. Мы шли по нему, и шаги отдавались эхом, словно кто-то невидимый шёл следом. Герцогиня держалась чуть позади, и я ловила себя на том, что всё время оборачиваюсь, проверяя, здесь ли она.
В какой-то момент наши взгляды встретились. В её глазах не было ни вызова, ни покорности — только глубокая, почти бездонная печаль. И вдруг я поняла: она не враг и не союзник. Она — свидетель. И, возможно, жертва.
Корсаков шёл рядом с императрицей. Его шаги звучали твёрже, чем у всех остальных. Он не смотрел по сторонам — он считывал. Каждый наклон головы, каждый задержанный взгляд.
— Как величественно, — произнесла императрица, останавливаясь перед алтарём. Но в голосе не было восторга — только необходимость сказать хоть что-то, чтобы разорвать эту звенящую тишину.
Графиня Шувалова поспешила подхватить:
— Да, Ваше Величество. Говорят, этот собор помнит ещё времена Тевтонского ордена.
— Он помнит и более свежие истории, — тихо, почти шёпотом, обронил Корсаков, и от этих слов по залу пробежал ледяной сквозняк.
Герцогиня вздрогнула, будто её коснулись. Я заметила это и невольно сделала полшага вперёд, словно пытаясь заслонить её — хотя сама не понимала, от чего.
После осмотра мы собрались в небольшой приёмной при соборе — тесной, пахнущей воском и старым деревом. Императрица села в кресло, скрестив руки, и посмотрела на герцогиню так, будто видела сквозь неё.
— Вы устали с дороги, Луиза, — сказала она неожиданно мягко. — Но я должна задать вам несколько вопросов. О ваших встречах в Грюнхоффе. О тех, кто приезжал к вам накануне отъезда.
Герцогиня медленно подняла голову.
— Ваше Величество, я не скрываю своих знакомств. Но я не считаю их преступлением.
— А я не говорю о преступлении, — голос императрицы оставался ровным, но сталь в нём звенела всё отчётливее. — Я говорю о последствиях. О том, как одно слово, сказанное не тому человеку, может изменить судьбу.
Корсаков стоял у окна, будто случайный наблюдатель, но я знала: он фиксирует каждую деталь.
— Я не хотела никому навредить, — прошептала герцогиня.
— Иногда достаточно просто хотеть быть услышанной, — заметила императрица. — А те, кто слушает, не всегда делают это из добрых побуждений.
Я стояла у стены, почти сливаясь с тенью, но внутри всё кричало: «Остановитесь!» Мне хотелось сказать, что герцогиня не опасна, что она просто одинока и потому доверчива. Но слова застревали в горле: любое заступничество сейчас могло быть истолковано как соучастие.