Луиза кивнула, и в этом кивке было столько облегчения, что мне стало больно: ей было важно, чтобы кто‑то увидел и понял эту тонкую грань между холодностью и заботой.
— Да, — прошептала она. — Иногда её сдержанность ранит сильнее, чем открытая неприязнь. Но теперь я стараюсь напоминать себе: она не отвергает меня. Она пытается уберечь. Даже ценой того, что я чувствую себя одинокой.
Я наклонилась вперёд, чтобы наши взгляды встретились.
— Вы не обязаны делать этот выбор в одиночку, — сказала я твёрдо. — И вы не обязаны отвечать на эти письма. Если они приходят — не читайте их. Или, если не можете не читать, покажите мне. Пусть тяжесть этого знания будет не только на ваших плечах.
Луиза снова кивнула, и на этот раз в её глазах мелькнуло не только облегчение, но и благодарность — тихая, без слов.
Мы посидели ещё немного в тишине, и теперь эта тишина не давила, а укрывала, как тёплый плед. За окном по стеклу медленно ползли капли дождя, будто сами небеса решили умыть сад и смыть с дорожек пыль чужих пересудов.
Когда Луиза собралась уходить, она остановилась у двери и, не оборачиваясь, сказала:
— Знаете, Варвара Дмитриевна, когда я думаю о Вюртемберге, мне вспоминается не замок и не герб, а маленький сад за кухней, где росли самые простые цветы. Там никто не следил, правильно ли я стою и достаточно ли почтительно склоняю голову. Там я могла просто быть девочкой, которая любит запах мяты и боится темноты.
Утро началось с того, что дверь в мою комнату распахнулась без стука. На пороге стоял Корсаков — в мундире, при орденах, прямой, будто сам холод придавал ему жёсткости. За его спиной маячили два адъютанта.
— Графиня Толстая, — голос его звучал не как просьба, а как приказ, облечённый в форму вежливости. — Прошу вас пройти со мной. Есть вопросы, требующие немедленного разъяснения.
Лизавета побледнела и вцепилась в край простыни, которую только что расправляла. Я же постаралась не выдать ни страха, ни удивления — только спокойное недоумение.
— Генерал, — сказала я, чуть приподняв бровь, — надеюсь, это не арест?
— Пока лишь беседа, графиня, — ответил он, и в этом «пока» прозвучало столько льда, что по спине пробежал холодок. — Но от её исхода многое зависит.
Мы шли по коридорам, и я замечала, как прислуга замирает у дверей, как фрейлины отводят глаза, будто боялись даже взглядом выдать причастность ко мне. Всё было ясно: дом уже знал, что над моей головой сгустились тучи. Причём знал не просто факт моего вызова — он знал, о чём пойдёт речь. Слухи опережали даже адъютантов.
Корсаков привёл меня не в приёмную и не в кабинет, а в маленькую комнату для хранения бумаг — тесную, пахнущую сургучом и старой кожей. На столе лежал раскрытый каталог библиотеки, а поверх него — тот самый сложенный листок, который я вчера оставила в ящике. Тот, что был адресован Луизе.