— Мы с императрицей связаны не местом рождения, а самой судьбой Вюртембергского дома — судьбой, которая одних возносит, а других прячет в тени. Мария Фёлоровна родилась в Штеттинском замке, как и Екатерина II и для неё он стал прологом великой судьбы. А моя дорога начиналась совсем в другом месте — в тихих покоях, где о великих делах говорили шёпотом, а будущее измеряли не титулами, а тем, насколько тихо ты умеешь ступать по коридорам.
Я кивнула, понимая, что за этими словами прячется не просто история рода, а объяснение её одиночества.
— Мария Фёдоровна приютила меня, — продолжала Луиза, — и вскоре я получила шифр фрейлины. Это была не просто милость — это был щит. Пока у меня есть шифр фрейлины, я под защитой императрицы, и никто не смеет открыто унижать меня за бедность рода или за то, что я не умею быть дерзкой. Но щит этот одновременно и клетка: он защищает от одних опасностей, но делает тебя видимой для других.
Она снова замолчала, и в этой паузе я почувствовала, как близко подступает к рассказу самое болезненное.
— А потом появился Платон Зубов, — сказала она, и имя прозвучало в комнате как что‑то тяжёлое, почти осязаемое. — Он был фаворитом Екатерины, человеком, который привык, что перед ним расступаются. Когда он узнал, что я стала фрейлиной, он… не прекратил попытки наладить со мной дружеские отношения.
Луиза горько усмехнулась.
— «Дружеские» — это слово, которым он прикрывал всё. Он присылал мне письма. Не открыто, не с курьером, а тайно — через доверенных людей, через слуг, которые делали вид, что просто передают записку от подруги. В этих письмах он говорил о покровительстве, о том, что понимает, каково быть чужой при дворе, о том, что может стать для меня опорой.
Она подняла на меня глаза, и в них читался не столько страх, сколько усталость от постоянной настороженности.
— Но я всегда чувствовала: он не хочет просто помочь. Он хочет, чтобы я была ему обязана. Чтобы я знала, что моя безопасность зависит от его расположения. И это самое страшное: когда тебе предлагают щит, но взамен хотят сделать тебя орудием.
Я вспомнила, как на приёме императрица смотрела на Луизу — не с неприязнью, а с холодной осторожностью, будто пыталась удержать на расстоянии не из жестокости, а из необходимости защитить и одновременно обезопасить себя. Теперь многое становилось понятным.
— Поэтому императрица и держит вас на расстоянии, — тихо произнесла я. — Она защищает вас, но не может позволить себе открыто выказывать расположение. Слишком много глаз следит за каждым её жестом. И если она будет слишком добра к вам, это станет поводом для новых слухов, новых подозрений. Особенно теперь, когда имя Зубова связывают с вами.