— На моей шее твоё место… — проворчал Данька. — Ладно, поехали.

— Мам, дозвониться никуда не могу, мы с Катькой на великах в поликлинику сгоняем, ладно?

Мама только слабо кивнула в ответ, даже глаза не открыла.

На дверях поликлиники приклеен листок. На нём от руки написано: «Приём граждан временно прекращён. По вопросам госпитализации обращайтесь в первую городскую больницу».

— Заболели все врачи, детки! — сказала сидящая рядом на лавочке старушка в пёстром платочке. — Пришла я сегодня — дверь закрывают. Спрашиваю: «А когда ж теперь на приём приходить? У меня на сегодня запись была…» А мне в ответ: «Не знаем, бабуля, принимать больше некому. Все врачи в больнице — кто лечит, кто сам лечится, а кто и отмучился уже». Сижу вот теперь.

— А что же сидите тогда? — спросила Катя.

— А куда мне идти? И дети, и внуки — все заболели. Вчера ещё их в больницу свезли. Подружки мои на лавочку уже второй день не выходят — то ли болеют, то ли уже нет. Петровне стучалась вчера вечером в дверь — не открывает и телефон не берёт. Думаю, померла, кошёлка старая. Звонила в полицию, чтобы дверь ломали — так сказали, что не до мёртвых старух им. У них, мол, пришлые из карантина разбежались. Не захотели в лесу помирать. А как по мне — никакой разницы. Я, может, тут и помру, на лавочке. Хоть заметят да закопают. Всё лучше, чем в квартире сгнить.

— Фу, какие вы ужасы говорите! — поморщилась Катька.

— Поехали, Кать, — сказал Данька. — Давай до больницы доберёмся.

По дороге заскочили в беседку. Там сидит один Серёга.

— А где все?

— Кто где. Андрей и Олег в больнице. Петька дома лежит — у него родителей вчера увезли, а ночью сам свалился. Говорит, никуда дозвониться не может, чтобы врача вызвать.

— Я тоже не смог, — подтвердил Данька. — Пришлось ехать. Поликлиника закрыта оказалась, теперь в больницу попробуем. Скажу им насчёт Петьки.

— Ага, скажи. У меня маму увезли — и ни слуху ни духу. Ничего не отвечают — ни как чувствует, ни когда выпишут. А папа дома, но…

— Заболел?

— Заболел он ещё вчера, но в больницу не поехал, не захотел меня одного оставить. Решил, что само пройдёт. А под утро я просыпаюсь, он стоит над моей кроватью, и руки ко мне тянет, и глаза такие, что я чуть не обоссался. Красные, выпученные и какие-то бессмысленные… Спрашиваю: «Пап, ты что?» А он молчит, подвывает только — тихо так, но очень страшно. Горячий, как утюг, весь в поту и трясётся. В общем, я сюда смылся, а он так и бродит по дому. Боюсь возвращаться теперь. И не знаю, чего боюсь больше — что он умер, или что он живой. А теперь у меня и у самого голова разболелась.