— Я не хочу.
— Да я тебя, в общем, и не спрашиваю. О, кстати, глянь, какая штука!
Данька обернулся, чтобы посмотреть, куда показывает девушка, в голове вспыхнуло солнце, а мир погас.
— Очнулся, пистолетчик?
Ревёт мотор, летит под колёса дорога.
— Извини, уговаривать было недосуг! — девушка с трудом перекрикивает шум двигателя. — Если твой шпалер тебе дорог как память — то он в кузове валяется. Потом заберёшь.
— Это папин.
— Ну, значит, я угадала. Меня Аннушка, кстати, зовут. И в другой раз не тычь в меня пушкой, а то опять по башке получишь.
— Даниил. Данька.
— Вот что, Даниил, ты мне никто, я тебе тоже никто, в ваш срез меня занесло случайно.
— В наш что?
— О чёрт. Ты же совсем тугой. Ну ничего, это, к счастью, не моя забота. Потерпи пару часов, и мы избавимся друг от друга…
— Аннушка мне так ничего и не объяснила тогда, — закончил Данька. — Привезла в Центр, вытряхнула на пороге Школы и отбыла восвояси. Пистолет, впрочем, вернула, но я никогда больше не брал в руки оружия. Настрелялся.
— Ты потом не пробовал вернуться домой? — спросила Василиса.
— Зачем?
— Узнать, что стало с вашим миром.
— Нет. Я старался забыть о том, что со мной случилось, хотя в Школе нас учат, что это неправильно. Надо справляться и всё такое.
— Бедный, — сказала Одри.
— Все мы бедные. Давайте спать ложиться. С утра в дорогу.
— Нет, мне не нравится, — не одобрила Одри Данькину берлогу. — Когда я буду искать себе дом, то выберу море потеплее.
— Каждому своё, — не стал он спорить. — Мы заскочили на минутку по дороге, вещи бросить. Может быть, потом твоё мнение изменится.
— С чего бы?
— Мы меняемся. Тебе сейчас не нравится то, что нравилось в пять лет, верно?
— Ну, ты сказал! В пять я была маленькая.
— А в десять, значит, большая? Останешься такой на всю жизнь?
— Нет, наверное.
— Тогда откуда тебе знать, что будет нравиться той Одри?
— Но это же всё равно буду я, да?
— И да, и нет. Что-то в ней будет от тебя сегодняшней, и даже, наверное, многое. Но, к счастью, далеко не всё.
— Почему это «к счастью»? Я такая плохая?
— Сейчас в тебе слишком высокая концентрация боли. Надеюсь, с возрастом её разбавит новый опыт.
— В тебе как-то не очень разбавился, — скептически сказала Одри, разглядывая Даньку странным взглядом синих глаз. — Если Василиса — как струна под током, то ты — как огонь сварочной горелки. У папы была в гараже. Он мне запрещал на неё смотреть, чтобы глазки не заболели, но я подглядывала. Вот и ты такой — маленький, но очень горячий язычок гудящего пламени. С краю синий, внутри оранжевый. Кажется, ты сам в нём и сгораешь постепенно.