Я разделся до пояса и осмотрел всё остальное.

Рёбра украшала роспись синяков — багровых, фиолетовых, с жёлтыми разводами по краям. Два из них на ощупь отдавали тупой болью при дыхании. Нога ниже колена была порезана не хуже плеча, будто кто-то пытался вспороть мне голень тупым ножом. Глубоко, но, кажется, жилы целы.

Я повернулся к стене, где на полке стояли мои припасы. Глиняный кувшин с самогоном — «огненной водой», как называли его викинги. Мешочек с сушёным мхом. Чистые льняные полосы для перевязки. Кривая игла из рыбьей кости и сухожилия для шитья.

Всё как я и заготавливал на непредвиденный случай… Вот он и настал.

Я откупорил кувшин — резкий запах ударил в нос… Эйвинд клялся, что такой напиток может свалить с ног самого Одина, но я делал его совсем для других целей.

— Ну, с богом, — прошептал я и плеснул себе на плечо.

Боль взорвалась под кожей, вышибла воздух из лёгких. Я закусил губу до крови, вцепился пальцами в край полки, чувствуя, как дерево врезается в ладонь. Перед глазами поплыли багровые круги. Хотелось орать на всю округу, но я только мычал сквозь зубы, давясь криком.

Пот заливал глаза, капал с подбородка на грудь, смешивался с кровью, стекающей по животу.

Минута. Две. Три.

Боль отступила, оставив после себя гулкую пустоту и дрожь в коленях.

Я перевёл дух, а затем плеснул на ногу.

Это было легче. Но всё равно дыхание перехватило, и на глазах выступили слёзы, которые я не стал вытирать.

Никого вокруг не было, так что я мог позволить себе минуту слабости.

Я взял иглу, вдел в неё сухожилие. Пальцы дрожали: штопать самого себя — это не то же самое, что других…

— Давай, Рюрик, — прорычал я себе. — Ты это умеешь. Ты это делал много раз.

Первый стежок — самый трудный. Игла входит в живую плоть, протыкает кожу, выходит наружу. Я тянул нить, чувствуя, как сухожилие скользит в пальцах, как стягиваются края раны, как внутри что-то ёкает и ноет.

Второй стежок.

Третий.

Я работал быстро, стараясь не думать, что шью собственную шкуру, как портной — прохудившийся кафтан. Десять стежков на плече. Четыре — на ноге. Кровь заливала всё, пальцы скользили, пришлось то и дело вытирать их о штаны.

Когда я закончил, в глазах потемнело от боли и усталости. Я прислонился спиной к тёплой стене, закрыл глаза и позволил себе очередную минуту слабости. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. В голове гудело, как в пустой раковине.

Но жить можно.

Я завернул раны в чистый лён, закрепил повязки. Потом нашарил кувшин и сделал большой глоток. Самогон обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, разлился по телу обманчивым теплом.