— Нам бы еще римские щиты изготовить… — буркнул я, ощущая груз новой ответственности.

— Какие щиты? — не понял Эйвинд…

— Да… не бери в голову. Потом как-нибудь дойдем до этого.

После тренировки вечер у костра выдался тихим, по-осеннему прохладным. Пламя трещало, пожирая смолистые сосновые ветки, дым стелился низко, смешиваясь с запахом влажной земли и грибов. Не было шумного пира, не было громких песен о подвигах — только усталые после дня люди, молча сидящие у огня, потягивающие темный, густой эль из деревянных и роговых кружек.

Бьёрн, сидевший на своем месте у большого камня, кивнул мне через пламя. Его лицо было скрыто в тенях.

— Спой нам, скальд. Не о битвах, а о чем-нибудь… спокойном.

В голове пронеслась мелодия, которую я когда-то слышал — то ли в кино, то ли на концерте фолк-группы. Я взял в рукитеперь уже свою лиру. Подобрал аккорд, низкий и печальный. Я запел об одиночестве.

О воине, занесенном судьбой в чужие, пустынные края, где даже звезды на небе были чужими. О том, как он нашел там белый, отполированный временем и песком волчий клык. О том, как он разговаривал с ним долгими ночами, будто с единственным другом, поверяя ему свою тоску по дыму родного очага, по крикам чаек над знакомым фьордом. Понятное дело, мелодия и ритм были чужими. Но это была баллада. Текучая и меланхоличная.

Сначала вокруг царило недоумение, даже легкое раздражение. А затем пришло понимание и наслаждение красотой этой истории. Эти мужчины, проводившие жизнь вдали от дома, в походах и набегах, знали эту тоску не понаслышке. Они смотрели в огонь, каждый — в свое прошлое, в свои потери, в лица товарищей, оставшихся в далеких землях.

Когда последняя нота замерла, тишина повисла на несколько долгих мгновений, густая, почти осязаемая, как туман над утренним фьордом.

Потом Бьёрн медленно, с некоторой тяжестью, поднялся со своего места. Подошел ко мне через круг. Молча снял с пояса свой собственный, обильно украшенный серебряной насечкой и кольцами, питьевой рог. Опустошил его одним долгим глотком и протянул мне.

Я принял рог, кивнув в ответ. И в этот момент поймал чей-то взгляд. Астрид. Она стояла в тени, у порога длинного дома. И по ее щеке, освещенной отблеском огня, медленно скатилась единственная, блестящая слеза. Она тут же, сгоряча, смахнула ее грубым краем рукава, словно стыдясь этой слабости.

Когда я проходил мимо, возвращаясь на свое место, она сделал быстрый, почти незаметный шаг вперед и сунула мне в руку маленькую коробочку.

Я открыл ее. Внутри, на мягком слое мха, лежали темно-синие, иссиня-черные сушеные ягоды можжевельника — известные и как лакомство, и как лекарство от грусти и хворей. Сладкие и горьковатые одновременно, как и сама жизнь.