— Видеть суть, — прошептала она. Ее костлявая рука протянулась ко мне. В пальцах она держала странный камень — плоский, темный, с естественным отверстием посередине. — Смотри через него. Не глазами, а своей душой. Это оберег — он поможет.

Я взял камень. Он был на удивление теплым.

— Спасибо, матушка. — кивнул я.

— Иди. И помни — за всякое знание, дарованное богами или принесенное из иных миров, надо платить. Всегда. С сильного спрос вдвойне!

Я ушел от нее, сжимая в кулаке гладкий камешек. Я все еще отвергал магию этого места, а скепсис 21-ого столетия не так-то просто было уничтожить. Местные часто рассказывали о чудесах, но я то знал: всему есть научное объяснение.

Но думы думами, а оберег я сжал сильнее… И мне это совсем не понравилось…

Когда ночь окончательно опустилась на Буян, я вернулся в сени дома Бьёрна, валясь с ног от усталости. В зале еще шумели, но я не мог туда войти. Мне хотелось побыть одному.

Я сидел на своей овечьей шкуре, прислонившись к бревенчатой стене, и тихо, себе под нос, напевал. Не сагу викингов, а старую, грустную русскую мелодию. Ту, что пела моя бабушка. О бескрайних полях, о березках, о доме, которого больше нет. О тоске по чему-то, чего никогда уже не вернешь.

Я не заметил, как из двери бесшумно вышла Астрид, одна из молодых служанок. Та самая, что недавно подмигнула мне утром. Она замерла, прислушиваясь.

— Что это за песня? — тихо спросила она. — Она… красивая. Но такая грустная.

Я вздрогнул, обрывая куплет.

— Она… о далеких березах. И о доме, которого нет.

Она молча постояла, потом подошла ближе. От нее приятно пахло можжевельником и дымом. В руке у нее был небольшой кусок темного хлеба, густо намазанный медом.

— Держи, — она протянула его мне. Это был жест простой, человеческой доброты. — Ты сегодня много работал. А вчера пел для ярла. Должно быть, ты очень тоскуешь по своему дому.

Я взял хлеб, кивнул. Глотать было больно — в горле стоял ком.

— Да. Очень. Но знаешь… Мне и здесь неплохо.

Она посмотрела на меня своими большими, ясными глазами, потом быстро, словно испугавшись своей смелости, отвернулась и скрылась в зале. Лишь огненные волосы вспыхнули в проеме, как маковое поле на заре.

Я сидел, сжимая в одной руке теплый хлеб, а в другой — холодный камень вёльвы. Два дара. Два символа этого мира. Доброта и опасность. Надежда и тоска. Я чувствовал, как во мне что-то тает. Ледяная скорлупа, которой я пытался окружить себя, чтобы выжить, давала трещину. Это было опасно. Но это делало меня живым. Человеком.

Перекусив, я вышел во двор, чтобы глотнуть свежего воздуха перед сном. Ночь была тихой, звездной. Воздух звенел от прохлады.