И мы начали готовиться к пиру.

Пригласили всех. Не только друзей и соседей. В первую очередь — тех, кто колебался. Кто смотрел и на Сигурда, и на меня, не зная, куда склониться.

Многие пришли с опаской, любопытством и недоверием. Мои парни встретили их у ворот как радушные хозяева. Улыбки, шутки, хлопки по плечу. Я вышел к ним в простой льняной рубахе, подпоясанной ремнем, без оружия. Свой в доску…

Пир удался на славу. Я зажарил на вертелах двух откормленных баранов — шашлык по-рюриковски, в маринаде из дикого чеснока, горчицы и лесных ягод с терпким, кислым вкусом. Накрыли длинные столы прямо во дворе, под чистыми осенними звездами. Было шумно, тесно, весело. Люди, сначала скованные, понемногу расслаблялись.

Но главным, конечно, был самогон. Я наливал его небольшими порциями в маленькие деревянные чарки.

Реакция была предсказуемой и одинаковой. Сначала — шок, глаза на лоб. Потом — всеобщий кашель, слезы и удивленные возгласы. Потом — дикий, неподдельный восторг. Этот напиток срабатывал лучше любого дипломата. Он растворял льды недоверия, смывал наносную вражду. Стеснение испарялось вместе с алкогольными парами. Разговоры становились громче, смех — искреннее, а песни — задушевнее. Я не жалел «огненной воды». Подливал всем, кто просил.

Сначала мои парни затянули боевые, суровые саги о подвигах предков. Потом местные бонды подхватили свои деревенские протяжные и меланхоличные. Потом все смешалось в веселом и пьяном хаосе. Девушки из соседних хуторов, пришедшие с отцами и братьями, смотрели на меня с явным и нескрываемым интересом. Я улыбался всем, шутил, но держался в стороне. Мое сердце было далеко, и оно было занято одной рыжеволосой красавицей.

За полночь половина гостей спала богатырским сном прямо на свежей соломе, расстеленной в стороне. Другая половина, шатаясь, клялась мне в вечной дружбе и верности.

— Придешь на тинг, Рюрик, — говорил мне толстый, раскрасневшийся бонд Йормунд, — мы за тебя слово замолвим, если что не так пойдет! Все, как один! Сигурд нас уже достал своими поборами и спесью!

Другие кивали, поддакивали. И я видел в их глазах не пьяный блеск, а настоящую благодарность.

Я победил и приобрел сторонников… Как и задумывал.

На следующий день, когда мы с тяжелого похмелья разбирали последствия грандиозного пира, к хутору подъехал Сигурд.

И не один. А с двадцатью своими хускарлами. В полном боевом облачении, с щитами, в кольчугах, с топорами на плечах. Солнце, поднявшееся над лесом, злобно поблескивало на стальных наконечниках их копий. Они остановились у ворот, как мрачная, молчаливая туча.