— Я сам когда-то был рабом. Носил ошейник… Служите мне честно. И вы тоже станете свободными. Даю вам слово!
Я вышел, оставив их с едой и с новыми, невероятными, будто взрывными для них мыслями. В их взглядах, устремленных мне вслед, уже не было пустоты или животного страха. Была настороженная, робкая, но уже живая надежда. Самая прочная основа для будущей верности.
После тяжелого трудового дня я решил устроить небольшой пир.
Длинный дом, который пах свежей смолой и новым деревом, оглашался радостным гомоном, смехом и глухим стуком кружек о край стола. Я угощал всех своим «великим секретом» — кусками баранины, вымоченными в отваре диких горьких трав с чесноком и зажаренными на углях до хрустящей корочки. «Шашлык по-рюриковски». Викинги были в полном восторге и постоянно требовали добавки.
В какой-то момент атмосфера веселья достигла своего пика. Все были сыты, довольны работой, чувствовали плечи друг друга, эту новую, рождающуюся связь. И тогда я взял в руки купленную накануне лиру.
И запел. Не о подвигах богов или героев. О любви. О прекрасной деве, о благородном, но бедном воине и о коварном, могущественном злодее, что захотел силой разлучить их. Песня была простой, мелодичной, с хорошим, ясным концом:
'Где фьорд ломает волны моря,
Где пена лаской шьёт прибой,
Там витязь жил, не ведал горя —
Любил одну — считал судьбой…
Закатный луч коснулся девы —
Огнём закутана коса.
Глаза — сияние Венеры.
Как утро Севера, светла.
Любовь меж ними крепким камнем
Сложилась в вечности утёс.
Настолько прочный, что преданьем
Их путь живительный порос…
Но ярл, чей взор был полон злобы,
Чей сын хотел девицу взять
К себе в натруженные жёны,
Решил героя повязать.
На пир позвал он, клялся в дружбе,
Как змей, таящийся в цветах…
А викинг добрый безоружный
Смеялся с ядом на устах…
Злой ярл отравой смазал кубок,
И юный воин пал без сил.
Девице боль сожгла рассудок,
С утеса бросилась в настил
Холодных вод морской пучины —
Там умерла, нашла покой
В объятьях мертвого мужчины —
Того, кто был ее судьбой.'
Когда последняя нота отзвучала, я с горьковатой улыбкой посмотрел на своих гостей.
— Словно про меня да про Астрид с Буяна. Только злодей у нас, к сожалению, не сказочный.
В зале повисла напряженная тишина. Потом ее взорвал гром возмущения и гнева.
— Что⁈ Кто смеет? Дай нам имя, Рюрик, имя!
— Ульф, сын Сигурда, — выдохнул я, делая вид, что с трудом сдерживаю эмоции. — Его отец уже благословил этот союз. Не спросив ни деву, ни… ее сердца.
Первым, опрокинув скамью, вскочил Эйвинд. Его лицо перекосила настоящая, неподдельная ярость.