Что там была за вероятность, я не узнал, так как, отвлёкшись на надпись, пропустил мощнейший удар черенком по плечу. Здоровяк целился явно в голову, но в последний момент я смог-таки отклонить её и рефлекторно подставил под удар плечо. Стало ясно, что правая рука вышла из строя. Это был вывод номер один. А вот вывод номер два оказался приятнее: Слон для такого здорового кабана не умел драться. Видимо, всю жизнь брал массой. И сейчас лупил черенком наотмашь и особо не глядя. И это стоило использовать! Я отошёл от противника на небольшое расстояние. Он перехватил черенок двумя руками и бросился на меня, как бык на болтающуюся тряпку.

— Убью, сука! — глаза Слона наливались бешенством.

Парень оказался не оригинален в плане высказываний перед заключительной схваткой. Он был в ярости и, главное, не имел плана на драку. Впрочем, как и я. Поэтому я не стал тянуть время и раздумывать, а резко бросился на Слона и в прыжке нанёс ему удар ногой в грудь, который при должном исполнении можно было бы назвать джампинг-кик. Но я не являлся кикбоксёром, и получилось как получилось. Но и этого оказалось достаточно, чтобы здоровяк отлетел к стене дома и, падая, ударился об неё головой.

Не теряя времени, я тут же подскочил и начал наносить частые и сильные удары ногами по лежащему на земле противнику. Я понимал, что пинать лежачего некрасиво, но Слон сам «отсушил» мне черенком правую руку, поэтому выбора у меня не было. Хочешь жить — дерись, как можешь и чем можешь. Это правило я тоже усвоил ещё во дворе и не раз вспоминал в армии.

Слон всё же смог вскочить, он даже попытался меня атаковать, но быстро ретировался и забился в угол между домом и сараем, а я продолжил наносить ему удары здоровой рукой и ногами. Он просто отбивался, а я не мог остановиться и чувствовал, как с каждым ударом меня отпускало навалившееся за последние дни напряжение, как уходил стресс, испарялся страх.

«Это тебе, урод, за 'пусть она хоть сейчас сдохнет» и за «шмару», — я ударил Слона кулаком в печень за Ольгу.

«Это тебе за „марамойку“ и за Катины унижения!» — пнул в живот.

«Это тебе за 'петушару», — ударил в челюсть.

«Извини, Слон, но сейчас ты отгребёшься за всех! За Железняка и Черноволова, за полковника КСК Ткаченко и террориста Буковского! За Систему, за всё, что я пережил и, возможно, ещё переживу! Да, ты не виноват, но ты первый начал, а ведь у тебя всего лишь попросили помощи», — я бил противника и чувствовал себя опьянённым.

Я бил и пинал Слона, не слыша его криков и просьб остановиться, не чувствуя ни жалости, ни моральных угрызений, не замечая испуганных лиц Ольги и Кати. Наносил удары, получая необъяснимое удовольствие и какое-то непонятное, но приятное ощущение, сродни освобождению. Словно я окончательно избавлялся от сковывающего меня все эти дни страха, будто какие-то предохранители внутри меня перегорели, и я больше не хотел и не мог бояться.