Полина скомкала бумагу — три листа спрессовались в тугой комок, который она сжала в кулаке так, что ногти впились в ладонь, оставляя следы, которые потом превратятся в синяки, — потом расправила, разгладила на столе, как учили в школе, когда готовились к контрольным: все листы должны лежать ровно, никаких загибов, никаких складок.
Зачем? Он всё равно хранит оригинал. У него есть подпись. Есть её имя, её паспортные данные, её будущее, упакованное в три листа бумаги с запахом чужого одеколона.
Она подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу, за которым ноябрьская Москва сверкала огнями — равнодушными, яркими, чужими, как всё в этом городе, куда она вернулась два месяца назад после того, как травма поставила крест на её гимнастической карьере, и ей пришлось искать новую жизнь, новую работу, новую себя. Нашла. В фитнес-клубе, где теперь работала тренером. В маленькой квартире на юго-западе, где стены ещё помнили запах краски после ремонта. В новых клиентах, которые смотрели на неё с уважением, потому что она умела делать то, что они не могли.
Теперь всего этого больше не было — или было, но с приставкой «пока он не позвонит».
Она посмотрела на своё отражение в стекле. Девушка с мокрыми волосами, в белом махровом халате, с пустыми глазами, которые ещё минуту назад были живыми, горящими, настоящими. Тренер по фитнесу, бывшая гимнастка, кандидат в мастера спорта, человек, который привык к боли и дисциплине. И одновременно — вещь, которую отец обменял на свою свободу.
Полина закрыла глаза и представила себе лицо Льва — она ещё не видела его, только слышала голос по телефону, когда он звонил отцу и тот вздрагивал, как побитая собака, и прятал глаза. Но в её воображении этот голос принадлежал человеку без лица — холодному, бездушному, как стена, как бетон, как тот самый лед, который она чувствовала под пальцами, когда делала стойку на бревне.
Она не знала, что очень скоро этот человек станет для неё всем — и палачом, и спасителем, и единственным смыслом существования в этом мире, который перестал быть её миром в ту самую минуту, когда отец встал с колен и вышел за дверь, оставив её одну с тремя листами бумаги, которые пахли чужим парфюмом.
Она не знала. Но чувствовала кожей: что-то кончилось. И что-то началось.
Что-то, что будет длиться год. Двадцать две ночи в месяц. И, возможно, всю оставшуюся жизнь.
Она увидела его через неделю после подписания.
Серая башня из стекла и бетона. Лифт пах деньгами и дезинфекцией. Секретарша не поднимает глаз — сидит, как кукла с маникюром цвета старой крови. Не спрашивает, не провожает. Просто кивает на дверь в конце коридора.