Кабинет на последнем этаже. Панорамные окна. Ноябрьское небо — свинцовое, тяжелое. Создается впечатление, что ты не в здании, а внутри замороженной реки.

Лев сидит за столом. Сорок два, но выглядит на тридцать пять. Лицо, которое рисовали бы для рекламы дорогого виски или частных клиник, где делают пластику самым богатым. Темный костюм, белая рубашка, никакого галстука — две верхние пуговицы расстегнуты, открывая выемку на горле. Он не встал, когда она вошла.

— Закрой дверь.

Первый приказ. Голос ровный, без эмоций, как у автоответчика. Но в этом спокойствии было что-то страшнее крика. Когда человек кричит — он теряет контроль. Лев никогда не терял. Она закрыла. Ладони взмокли, колени дрожат — дурацкая привычка ещё с бревна в гимнастике. Стоишь на высоте, под тобой маты, а сердце уходит в пятки.

— Подойди сюда.

Она подошла к столу. Встала напротив. Он не поднял головы — листал бумаги. Долго. Минуту. Две. Пять. Тишина давила на уши так, что она услышала собственный пульс — быстрый, панический, чужой.

— Разденься.

Слова повисли в воздухе, как гильотина. — Ты прочитала договор, Полина? — он наконец поднял взгляд. Серые глаза. Льдинки. Не просто холодные — ледяные, с таким оттенком, будто он смотрит на неё через микроскоп. — Я имею право давать команды. Ты не имеешь права отказываться. Разденься. Медленно.

Она разделась. Сначала кофта — упала на пол бесшумно, как подбитая птица. Потом джинсы — спустились вниз, она переступила через них, чувствуя, как воздух касается голых ног. Трусы и лифчик она снимала уже трясущимися пальцами. Маленький крючок не поддавался — дважды. На третьем щелкнул, и грудь упала, обнажая соски, которые стали твердыми от холода и страха.

Она стояла голая посреди холодного кабинета. Руки закрывали грудь — инстинктивно, как ребёнок закрывает лицо от удара.

— Убери руки.

Она убрала. Он смотрел на её тело так, будто оценивал лошадь на ярмарке. Ни стыда, ни возбуждения в его взгляде. Только холодный расчет. Взгляд скользнул по шее — ключицы — грудь — живот — талия — бедра. Остановился на родинке чуть выше пупка. Задержался на внутренней стороне бедра, где остался маленький шрам от растяжки — гимнастика, шпагат, перетрен.

— Неплохо, — сказал он наконец. — Для бывшей гимнастки тело держится. Можешь одеться.

Она одевалась, трясясь крупной дрожью. Пальцы не попадали в рукава. Кофта наделась задом наперед — пришлось переодеваться заново. Унижение ударило в голову похлеще любой тренировки. На соревнованиях ты падаешь — встаешь. Здесь падать было некуда.

— Твой отец не проиграл всё, Полина, — Лев откинулся в кресле, и она заметила, как его взгляд на секунду задержался на её всё ещё дрожащих руках. — Он заложил бизнес и дом под кредит, который я выкупил. Активы формально мои, но семья продолжает ими пользоваться. Пока вы платите по счетам — я не трогаю. Но если твой папаша сорвётся — я взыщу долг. А он сорвётся. И тогда вы останетесь с голой квартирой Алины и дырой в бюджете. — Он помолчал. — Мне не нужны ваши деньги. Мне нужна ты. А твоя мачеха готова убить за право управлять тем, что ещё не сгорело.