Полина старалась смотреть в пол.
— Расскажи о себе. Чего ты боишься? Чего хочешь?
— Боюсь? — она запнулась. Слова застревали в горле, как рыбные кости. — Остаться одной. Что брат отвернётся. Что отец…
— Отец продал тебя, как мешок картошки, — Лев перебил её легко, как отрезал ленту. — Брат узнает правду и, скорее всего, отвернётся. Ты уже одна. Смирись.
Слова резали без ножа. Она молчала. Потому что он был прав.
— Чего хочешь?
— Чтобы этот год закончился, — прошептала она.
— Врёшь, — он наклонился, взял её за подбородок. Пальцы — сухие, горячие, с аккуратными ногтями. Поднял её голову. Их глаза встретились. — Твоё тело ещё не поняло, что оно хочет. Но скоро поймёт. А теперь упражнение: закрой глаза и дыши ртом.
Она закрыла глаза и дышала ртом, как он приказал. Чувствовала его дыхание на своём лице — тёплое, с нотками мяты. Его пальцы прошлись по её щеке, спустились к шее, замерли на пульсе. Считал удары. Остановились у ключицы — там, где кожа тоньше всего, где видна каждая вена. Не раздевая, он гладил её. Как кошку. Это было унизительно. И странно — приятно.
— Открой, — скомандовал он.
Она открыла глаза. Он уже сидел на месте, сложив руки на груди. Полотенце всё так же обтягивало бедра, но теперь она заметила — он возбуждён. Не скрывает. И не делает ничего.
— Иди домой, — сказал он. — Завтра в восемь вечера. Приедешь на ночь.
Третья ночь. Первая настоящая.
Она ждала этого с ужасом, который въелся в кожу ещё в тот момент, когда отец, стоя на коленях в её прихожей, передал ей слова Льва: «Двадцать две ночи в месяц, дочка». И одновременно — она не признавалась себе даже в темноте собственной спальни, когда оставалась одна и могла не контролировать своё лицо — с липким, гадким любопытством, которое разъедало её изнутри, как кислота, разъедает металл, оставляя после себя только тонкую, почти прозрачную плёнку там, где раньше была цельная, прочная сталь.
Это было то самое чувство, когда смотришь видео, где кто-то падает с большой высоты — мотоциклист перелетает через ограждение, лыжник срывается с трамплина, гимнастка сходит с бревна не в ту сторону и летит вниз, в пустоту, а судьи уже поднимают красные карточки, и толпа ахает, но ты не можешь отвести глаз, потому что где-то на дне сознания, там, где прячутся самые тёмные инстинкты, тебе хочется увидеть, как тело ударяется об пол, услышать этот звук, почувствовать, что ты — не одна, что кто-то ещё падает, кто-то ещё разбивается, кто-то ещё теряет контроль над собственной жизнью.
Лев встретил её в спальне — не в гостиной, не в кабинете, а именно там, где кровать занимала почти половину комнаты, огромная, квадратная, застеленная тёмно-синим бархатом, который в полумраке казался почти чёрным, как вода в глубоком озере, как та самая пустота, в которую она боялась заглянуть. Постельное пахло лавандой — успокаивающей, сладковатой, той самой, которую её мама когда-то добавляла в ванну перед соревнованиями, чтобы Полина лучше спала, — и чем-то мужским, терпким, чужим, тем самым запахом, который пропитал контракт, когда она впервые взяла его в руки и сжала так, что ногти оставили следы на бумаге.