Приглушённый свет от бра на стенах — два маленьких светильника в форме свечей, которые горели ровно, без мерцания, как в операционной — падал на лицо Льва, делая его ещё более неподвижным, ещё более каменным, ещё более похожим на маску, под которой невозможно угадать ни мысли, ни чувства, ни того, что он сделает в следующую секунду.

— Я дам тебе инструкции, — сказал он, и его голос прозвучал так спокойно, будто речь шла не о том, что сейчас произойдёт между ними, а о чём-то рутинном, вроде заполнения налоговой декларации или согласования графика отпусков.

Он снял ремень — кожаный, чёрный, с тяжелой металлической пряжкой, которая тихо звякнула, когда он сложил полоску вдвое. Кожаный хлыст упал на кровать с глухим шлепком, и Полина вздрогнула всем телом — так, как вздрагивают лошади перед стартом, когда чувствуют, что всадник натягивает поводья, готовясь к рывку.

— Ты будешь делать только то, что я скажу, — продолжил он, и в его голосе не было ни угрозы, ни обещания — только констатация факта, такая же ровная, как линия горизонта в пустыне. — Если закричишь не вовремя — накажу. Если заплачешь — накажу вдвойне. Если попытаешься закрыться или отодвинуться — накажу так, что забудешь, как называется твоя профессия, и будешь вспоминать это каждую ночь до конца года.

Он подошёл сзади — она даже не услышала его шагов, только почувствовала тепло его тела за своей спиной, такое сильное, такое плотное, что воздух между ними, казалось, закипел, превратился в пар, в туман, в нечто осязаемое и враждебное. Потом его пальцы легли на её затылок — жёстко, но не больно, просто фиксируя положение её головы, заставляя смотреть в пол, туда, где ворс ковра топорщился мелкими тёмными иглами, — и он наклонил её так, чтобы она видела только свои босые ступни и край кровати с бархатным покрывалом.

Его пальцы скользнули под край её свитера — толстого, шерстяного, который она надела, потому что в машине было холодно, и водитель отказался включать отопление, — и грубо задрали ткань вверх, собирая её складками у лопаток. Она послушно подняла руки, и он снял вещь одним рывком — ткань треснула где-то у ворота, будто живая, будто сопротивлялась, будто не хотела открывать её тело его глазам, его пальцам, его власти.