Она осталась одна. Среди коробок с вещами, которые ещё не распаковала после переезда из родительского дома — в этой квартире она жила всего второй месяц, и всё здесь было чужим, необжитым, временным. Среди тишины, которая вдруг стала слишком громкой — такой громкой, что она слышала, как стучит её сердце, как кровь шумит в ушах, как капает вода из неплотно закрытого крана на кухне.

Контракт лежал на кухонном столе — три листа, скреплённые степлером, с печатью и подписью, которую она узнала бы из тысячи. Отцовский почерк — нервный, с нажимом, с крючками в конце каждой буквы. Почерк человека, который привык подписывать, не читая.

Полина взяла бумаги в руки — пальцы дрожали, и она разозлилась на себя за эту дрожь, потому что тренер учил её: дрожь — это слабость, а слабость видна судьям. — Бумага пахла дорогим принтером — тем самым, на котором печатают договоры, определяющие судьбы людей, — и чем-то чужим, чужим, как запах мужского парфюма, который она ещё не знала, но уже ненавидела всем своим существом, ещё не понимая, что этот запах скоро станет для неё таким же привычным, как запах хлорки и собственного пота после тренировки.

Пункт первый: Ежегодный платёж за пользование имуществом (дом, бизнес-активы) составляет сумму, эквивалентную рыночной стоимости вышеуказанных объектов. Оплата производится ежемесячными траншами, размер которых определяется кредитором в одностороннем порядке… Она пропустила цифры, потому что цифры не имели значения. Имело значение то, что было дальше.

Пункт второй: В случае невозможности финансового покрытия со стороны должника (Игорь Сергеевич Родионов) — или его отказа от выполнения обязательств — кредитор (Лев Александрович Белов) имеет право требования исполнения обязательств третьим лицом — Родионовой Полиной Игоревной, выступающей в качестве гаранта. Форма исполнения — личное обслуживание на усмотрение кредитора. Срок — 365 календарных дней. Режим — по требованию кредитора, но не менее двадцати двух ночей в календарный месяц.

Личное обслуживание.

Она перечитала эти два слова три раза, и каждый раз они расплывались перед глазами — не от слёз, нет, она ещё не плакала, она вообще не помнила, когда плакала в последний раз, может быть, на похоронах матери, а может быть, и не там, а где-то в раздевалке после неудачного выступления, когда тренер сказал: «Ты могла лучше, ты просто ленивая сука». Тогда она не плакала, она просто сжала зубы и пошла делать подход заново. Плакать было некогда.

Никто не написал «секс». Никто не написал «рабство». Это была идеальная юридическая формулировка для того, что нельзя назвать вслух, — чистая, выверенная, без единой зацепки, за которую мог бы зацепиться адвокат. Отец, который когда-то учил её, что в договоре нужно читать каждую строчку, сам подписал этот, не читая, или прочитал — и подписал, потому что выбор был не между «подписать» и «не подписать», а между «потерять свободу самому» и «отдать чужую».