— Он взял тебя на год, — всхлипывал отец, не поднимая головы. — Двадцать две ночи в месяц, дочка. Полный контроль, я подписал. Прости, прости меня, я не мог отказаться. Ты же понимаешь, что я не мог. Он сказал, что если я откажусь — он передаст всё в прокуратуру, и тогда не только я, но и Максим… Он сказал, что найдёт способ подставить и Максима.

Полина стояла босиком на холодном кафеле — она только что вышла из душа после вечерней тренировки, и её волосы всё ещё были мокрыми, вода стекала по шее, забиралась под воротник халата — и смотрела на его спину. На то, как вздрагивают лопатки под тонкой тканью рубашки, как седые волосы на затылке слиплись от пота, как он весь какой-то маленький, съёжившийся, жалкий — не похожий на того сильного мужчину, который водил её за руку в первый класс и учил держать удар.

Двадцать две РАБОЧИХ ночи в месяц… прямо, как по трудовому кодексу.

Она пересчитала про себя: двадцать две ночи — это почти каждый день, кроме субботы и воскресенья и, может быть, одного выходного, который ей оставят для того, чтобы она не сошла с ума окончательно. Двадцать две ночи, в течение которых её тело перестанет принадлежать ей, её голос станет чужим, а её мысли — если у неё вообще останутся мысли — будут заняты только одним: как пережить следующую минуту.

Бывшая гимнастка. Привыкла к дисциплине, к приказам, к тому, что тренер говорит — и ты делаешь, даже если мышцы горят, даже если связки растянуты, даже если каждый шаг отдаётся болью в позвоночнике. Привыкла к ленте на запястье, которая трескалась после каждой тренировки, к запаху хлорки в бассейне, к тому, что её тело — это инструмент, который нужно затачивать каждый день, чтобы оно не затупилось.

Но Лев — не тренер. Тренер бьёт по корпусу, чтобы сделать сильнее. Тренер заставляет падать, чтобы ты научилась вставать. Тренер кричит, потому что верит: ты можешь лучше. Лев не кричал. Лев улыбался — той самой холодной, пустой улыбкой, которая, как она потом узнала, страшнее любого крика. И бил он не по корпусу. Он бил по голове, по тому, что осталось от её самооценки. И не рукой — взглядом.

— Встань, папа, — сказала она ровно, и её голос прозвучал так, словно принадлежал не ей, а какой-то другой женщине — взрослой, уставшей, научившейся не плакать, даже когда внутри разрывается что-то очень важное. — Не позорься.

Отец поднялся. Вытер лицо рукавом — дешёвым, хлопковым, который она купила ему на прошлый день рождения в универмаге напротив её фитнес-клуба. Посмотрел на неё мутными глазами, в которых застыло что-то похожее на благодарность, и вышел, не попрощавшись. Только хлопнула дверь, только затихли шаги на лестничной клетке.