— Как вы себя чувствуете, герр Меркель? Сестра докладывает, что у вас полный орднунг? Вы идёте на поправку, это радует. Выздоровление пациента всегда радость, как для меня, так и для ваших товарищей. Я уверен, вы бы не отказались их увидеть… Но, увы! Пока им сюда нельзя ни в коем случае. Тот удар едва не стал для вас фатальным. И вам стоит поберечься от всяких эмоций. Вот пойдёте на поправку, и я разрешу им навестить вас. Но не беспокойтесь, нам перечислили на ваше лечение средства, и теперь питание станет значительно лучше. Много пострадавших, все больницы переполнены, поэтому нам сейчас нелегко.

Шириновский прочистил горло слабым кашлем:

— Какое сегодня число?

Собственный голос ему не понравился. Такой же тихий и слабый, как в последние дни жизни, когда ему банально не хватало сил на споры и ругань.

— А, так вы же только очнулись? И говорите ещё плохо. Сегодня седьмое мая.

— Значит, я лежу уже целую неделю⁈ — еле слышно удивился Шириновский.

— Да, вы правы, но вы уже идёте на поправку. Поверьте, после такого удара по голове, который вы получили от коммунистов, выжить способен далеко не каждый. Впрочем, я вижу, что утомил вас, герр Меркель. Отдыхайте. Вам некуда торопиться, приходите в себя и выздоравливайте. Набирайтесь сил для борьбы с коммунизмом, я на вашей стороне.

Похлопав по кровати рядом с рукой Шириновского-Меркеля, доктор ушёл, оставив после себя запах чего-то едкого, то ли карболки, то ли хлорки, то ли вообще формалина.

Шириновский осторожно повернул голову и наконец-то огляделся. Палата оказалась небольшой, всего на четыре койки. Все четыре были заняты. И, судя по схожести трёх других пациентов с мумиями, находился он сейчас, вероятнее всего, в реанимационной палате.

Щедро обмотанные бинтами соседи по палате практически не шевелились и разговаривать с ним, естественно, были не в состоянии. Что же, придётся лежать молча. Может, оно и к лучшему. Вольфович закрыл глаза и внезапно решил поругаться со вторым своим «Я».

— Эй, фашист! Ты проснулся? Слышишь меня⁈

— От фашиста слышу! — тут же парировал знакомый голос.

— Ага, я так и знал, что ты подслушивал, вражеский голос!

— Да зачем мне что-то там подслушивать? Разумеется, я всё слышу. Теперь я — это ты, а ты — это я!

— Ладно. Давай, рассказывай мне, что ещё я должен знать и уметь здесь. Я же был политиком, а не разведчиком, и далёк от этих ваших шпионских штучек-дрючек. Давай, учи меня!

— Гм, — завис на мгновение Маричев. — Ты же ковырялся в моей памяти?

— Да у тебя там сам чёрт ногу сломит, в чердаке этом! Ты же разведчик⁈ Разведчик. Каждый уважающий себя разведчик просто обязан эпизодически проводить систематизацию полученной информации, — Владимир Вольфович невольно перешёл на более привычный язык двадцать первого века. Просто он был искренне возмущён тем фактом, что не понял больше половины того, что нарыл в памяти Маричева-Меркеля. — Вот что у тебя в башке? Какая-то куча отрывочных фактов, в которых ты сам до конца не разобрался! Так нельзя!