— Герр Август, вы меня слышите? — спросила она его по-немецки.

— Да, — еле слышно ответил он, выныривая из памяти своего соседа по голове.

— Есть будете?

— Да.

— Пожалуйста.

Взяв в дрожащую руку тяжеленную для него сейчас ложку, он начал черпать кашу и через силу пихать в себя сваренную на воде овсянку. Хорошо хоть, она оказалась солёной. Впрочем, Шириновский быстро устал. Каждое усилие давалось ему с огромным трудом, виски постоянно пронзало болью. Вскоре он покрылся испариной, и остатки каши ему скормила с ложки старая фройляйн.

— Данке, — пробормотал еле слышно Шириновский, и сиделка ушла, оставив его, как ей казалось, в одиночестве.

В изнеможении слившись с подушкой, Шириновский вновь стал разбираться с чужой памятью, ловя обрывки чужих воспоминаний и анализируя их. «Вот попал, так попал!» — думал он, сравнивая желаемое и полученное.

Ведь просил же Боженьку не отправлять его в Германию! Угораздило же… Лучше бы в Грецию отправил, где всё есть! Впрочем, чёрный юмор того, кто направил его именно сюда, он оценил. Но ничего, внешность у него должна быть вполне арийская, хоть в зеркале он пока себя и не видел, а всё остальное приложится. У него столько опыта! Куда там этому Маричеву⁈ Тот только воевать и умел, да простейшие навыки разведчика имел. До Штирлица или ему подобных бывшему владельцу этого тела, ох, как ещё далеко.

«Эх! Опять всё с нуля начинать, опять всё с нуля…» — Шириновский мысленно схватился за голову, весь вне себя от злости. Мысли перескочили на другое. А Зюканов, если б попал сюда, что бы делал? Справился или нет? Тут на туго стянутое бинтами лицо Шириновского-Меркеля-Маричева сама собой наползла улыбка.

«Пасечник! Да что он может? Только пчёл гонять, да обещания раздавать. Там они все такие: и он, и Прохавал и прочие иже с ними деятели. Анпоилов от же. Да уж… Интересно, а что там с моей партией без меня станет? Эх… — он мысленно махнул рукой и смахнул виртуальную слезу с воображаемой щеки. — Всё похерят, как обычно! Всё, что создано непосильным трудом, свёрстано годами, собрано по крупицам, всёооо…».

И Владимир Вольфович едва не взвыл от переизбытка эмоций. Да и как иначе ему оставалось реагировать⁈ Партия — это он, а он — это вся партия!

Незаметно, погружённый во все эти мысли и переживания, он заснул. Сказалось и общее переутомление, и какая-никакая сытость. Проснулся уже к вечеру от тихого голоса старой медсестры:

— Герр Меркель, герр Меркель⁈

Шириновский нехотя открыл глаза, уставившись в её заботливое лицо.

— Да⁈ — прошептал еле слышно.

— Как вы себя чувствуете?