— Гм, я только что об этом узнал, и ты мне сейчас всё изложил более чем подробно, Вальтер. Что ж, наши парни молодцы, чем всё это закончится, не знаю, но получат неприятностей как коммунисты, так и мы, и эти дебильные «шлемы» тоже, так что не переживай, ответственность за драку мы разделим в равных пропорциях, но почему так случилось?
— Не могу сказать, я собираюсь выехать на место и разобраться со всем лично. Машина уже ждёт.
— Я понял, поезжай. По приезде доложишь обо всём в подробностях. Я как раз сам собираюсь после доклада Гитлеру добраться до твоего штаба, чтобы лично выслушать тебя о том, что там реально произошло и каковы причины нападения монархистов на нас. И не забудь привести к себе парочку штурмовиков, которые непосредственно участвовали в драке!
— Понял, есть! Выезжаю, — Вальтер Штеннес аккуратно положил на рычаги телефонную трубку. Взяв со стола кепку штурмовика, он нахлобучил её на голову, посмотрелся в зеркало и решительно открыл дверь.
Эрнст фон Заломон тоже положил трубку и, поморщившись, отошёл к окну, чтобы обдумать только что полученную информацию. Видимо, Зельдте начал двойную игру, вписавшись за коммунистов или, наоборот, дав понять, что не вступит в коалицию ни с кем. Естественно, он это сделал не просто так, а по приказу, ну да ладно, пусть у Гитлера о том болит голова, а также у его кураторов, что снабжают деньгами НСДАП. Отойдя от окна, набрал глава СА знакомый номер. Трубку никто не взял, тогда он набрал другой номер, подождал, но и Геринга на месте не оказалось.
Плюнув, Заломон стал одеваться и вызванивать всех подряд, нашёлся только Геббельс. Рассказав ему о возникших проблемах, руководитель СА с досадой бросил трубку и, одевшись, вышел из кабинета, бормоча себе под нос одну-единственную фразу: «Всё только начинается, господа, всё только начинается…»
Шириновский хоть и стоял позади всех, изредка выкрикивая с места, но всё равно иногда порывался вперёд, чтобы стукнуть зазевавшегося коммуниста по башке.
— Я мстю, и мстя моя страшна! — кричал он во всё горло и с размаху бил.
Не то чтобы у него была ненависть к немецким коммунистам, просто его подзуживал внутри Маричев, который не считал немцев за своих, особенно после того как узнал из памяти Шириновского, что они сделали с русскими.
Его мысле-эмоции говорили о том, что бить надо всех немцев, невзирая на личности и партийное положение, всё равно они почти все потом станут нацистами, так чего же их жалеть тогда? Резонная мысль самого Шириновского, что не стоит всех грести под одну гребёнку и многих коммунистов потом расстреляли и заморили в концлагерях, не нашла особого сочувствия у Маричева.