Мысли потекли вяло и неторопливо, да и о чём думать? Тело ныло и стонало всеми болевыми рецепторами, и не хотелось ничего, только лежать и лежать. Никуда не бежать, ничего никому не доказывать, не пытаться прыгнуть выше головы или заниматься спасением кого-либо от чего-либо. Не хотелось ровным счётом НИЧЕГО! Спасать СССР или кого-то конкретно и вовсе не было никакого желания, хотелось просто забиться в угол и там выть и стонать.

Да толку-то от этого? Никто его не услышит, и никому он здесь не нужен, тот поезд, на котором он так счастливо прокатился в голубом вагоне, остался в прошлом, точнее, не в просто в прошлом, а в его другой жизни. Вся его политическая карьера закончилась в другом мире и времени, и сейчас он медленно и на ощупь пытается обрести почву под ногами. А с другой стороны, зачем это ему? Вот зачем?

Он же не хочет стать нацистом? Нет! Тогда, может, всё же сдёрнуть отсюда в тёплые страны, вон Рём сейчас, кажется, в Колумбии или Бразилии, что ли? А может, в Боливии, и ничего, поди, доволен жизнью, радуется, что уехал из Берлина. Живёт там, наверное, с мулатками или вообще с негритянками, чёрными, как уголь и радуется! Уж выбор женщин там большой. Белые в тех местах в почёте, и любой негритянке за счастье с ним жить, пусть даже в качестве любовницы. Да, мечты, мечты.

Полученные ушибы и ссадины снова заныли, с такой работой никаких девушек не захочется, организм просто не успевает восстанавливаться и постоянно перенаправляет все силы от функции размножения к функции восстановления. В чём-то это решает одну проблему, тут же усугубляя другую. Шириновский устало прикрыл глаза и незаметно для себя уснул.

С утра он не смог сразу встать, потому как тело за ночь ещё больше разболелось, и каждая клеточка его тела, казалось, кричала от боли и желания не болеть. Кряхтя и сопя, как старый дед, что по факту так и было, Шириновский смог встать и, медленно бредя по комнате, стал готовиться идти на службу.

Идти туда он, естественно, не хотел, но сегодня наверняка будет перекличка, и начальство будет искать, кто жив, кто ранен, кто попал в больницу, а кто и в полицейский участок. А его не найдут ни в одном из этих мест, поэтому идти надо обязательно. Да и обстановку нужно разведать, а то как бы хуже не было. Так, кряхтя и матерясь, он стал постепенно собираться. Попил чаю с сахаром, оделся в гражданскую одежду, натянул на ноги старые растоптанные туфли и, захлопнув дверь на замок, отправился в казарму штурмовиков.

Наступил уже июль, а зарплату им ещё не выдали даже за июнь, деньги заканчивались, и у него оставалось уже меньше ста марок. Он смог пройти меньше трёхсот метров, когда плюнул и нанял такси. Всё болело и идти оказалось очень тяжело, что лучше уж потратиться, но избавить себя от мук пешего передвижения. Легковая машина быстро довезла его до казармы, и он, опять кряхтя и постанывая, с трудом вылез из неё и, хромая, пошёл к воротам.