После в отношениях девушек проскользнул холодок, и Турка догадался, что произошло это как раз по банальной причине извечного дамского соперничества. Весна-2006 обрывалась непонятно, потом следовало лето, тоже никаких записей, а уже в сентябре — сплошная депрессуха по поводу начала учебы, апатия, и безнадега.

Октябрь впустил в жизнь Коновой Турку, так что у девушки стало поменьше времени и желания записывать. Все-таки, дневник был больше нацелен на выражение негативных мыслей, эмоций. Да он, собственно, напитался и разбух от «грязи», и даже после недолгого чтения, Турке хотелось вымыть руки с мылом.

Он читал дневник со стыдом. Не только от содержания и откровений про себя, а потому что вроде как чужие сокровенные мысли — Лена бы точно не обрадовалась, узнай она, что он не только читал дневник сам, но еще и другим позволил. Постороннему человеку, да еще и девчонке… Не зря же она так тщательно скрывала, что ведет его, ни слова не говорила. Да он и припомнить не мог, чтоб видел его раньше, да по сути он не особо-то разглядывал Ленкину комнату, нос не совал.

После прочтения какого-либо особо пикантного момента, становилось не только мерзко, но и тоскливо как-то. Что, получается, совсем он не знал Конову?..

Потом накатывали еще более грустные мысли. Пока он сидит здесь — Лена где-то там. Пока он ест, Лена, возможно, голодает. Пока он смотрит в потолок… куда смотрит Лена, что она видит? Что чувствует?

Самый главный страх Турки не подтвердился. После штудирования дневника, он не стал любить Конову меньше. Наоборот, еще сильнее захотел ее вернуть. Лена делилась впечатлениями о первой встрече на стадионе, о том, как впервые привела, и что хотела отдаться ему почти сразу, но решила, что выглядеть это будет «совсем уж по-шлюшески». Она делилась историями, мимолетными шутками, о которых Турка позабыл. Несколько раз он смеялся, но в целом, страницы сочились грустью. Под конец парень даже слезу пустил, в который раз удивляясь, как это у него так быстро получилось превратиться в размазню.

Даже у Андрея Викторовича на первый взгляд наладились дела в школе. Со стороны дисциплины так уж точно. Хотя на уроках по-прежнему иной раз сходили с ума, случалось это все реже, как будто школа засосала преподавателя на манер трясины, приняла, и он теперь медленно разлагался, становясь с ней единым целым.

После матчей они с Вовчиком созванивались, обсуждали их. Как-то раз Вова проговорился, что он дома. И продолжил что-то рассказывать и смеяться, но Турка почему-то зацепился за этот факт.

— А ты… не боишься? — вырвалось у Турки. В трубке повисла тишина. Потом Вова ответил, посерьезнев, без всяких смешков: