— Не знаю. Могут. Не так страшно сидеть, если за тобой есть вина. А если просто так… Ты понимаешь.
— Я… мы… Мы дадим все показания, которые нужно, чтоб с вас… — она запнулась, и Андрей Викторович мягко взял ее кисть: — Все нормально. Не переживай.
Она смотрела на преподавателя, щеки пылали, чуть приоткрылись губы — как нежный бутон. Историк изучал ее с усталой улыбкой. Алина с одной стороны жалела, что вообще согласилась на разговор — такого жгучего стыда она никогда не испытывала еще, с другой стороны — наслаждалась моментом, и знала, что возможно, они никогда не будут больше сидеть вот так. Никогда не окажутся в такой интимной обстановке.
Сама не зная, что делает, она схватила Андрея Викторовича за шею, и впилась в него губами, так что зубы стукнулись. Ее ноготки оцарапали кожу, под которой напряглись жилы. Историк не сопротивлялся, но Алину охватило такое лихорадочное возбуждение, что она не заметила бы даже упавший поблизости метеорит.
Девушка шумно дышала сквозь ноздри, а преподаватель стиснул ее запястье, а после резко отстранился, так что Воскобойникова прочертила ногтем по его шее.
Они уставились друг на друга ошалевшими глазами. Алина тяжело дышала, изнутри ее раздирал огонь противоречивых эмоций. Преподаватель выглядел спокойным, даже отстраненным.
Улыбнувшись, он сказал:
— Ну… Извинения приняты. Но давай этот разговор останется между нами.
Следующие несколько дней промелькнули скоростным поездом, утягивая за собой события. Вовкина мама позвонила рано утром, разбудив измученного Турку. Вроде бы даже прокляла его — половины грозного текста он пропустил мимо ушей. Потом трубку взял отец. Он попытался что-то втолковать женщине, но затея эта сразу была обречена на провал.
Потом звонили из милиции, и конечно, туда пришлось ехать, давать показания, по десятому разу произнося одно и то же. Стриженный, слава богу, делал вид, что не помнил, что вчера кричал ему в лицо этот мальчуган с синяками под глазами, впалыми щеками и царапинами. Селедка куда-то пропал — единственное, чему Турка порадовался. Хотя все равно, казалось что он вылезет, например, из сейфа, с извечной ухмылкой и тоже начнет задавать каверзные вопросы.
Чем больше открывалась картина случившегося, тем сильнее Турка проваливался в себя. Он ведь мог это предотвратить. Да, можно было сейчас себя успокаивать тем, что мол «я же предупреждал Вову», но говорить — это одно. А то, что случилось…
Турка уже привык к тревоге, мешающей каждому вдоху. Уже не замечал расстроенные струны внутри себя, за которые то и дело дергали настырные пальцы.