Муравей пробормотал что-то невнятное, зыркая из-под низкого лба на обидчиков, при этом тонкие губы его, похожие на червяков, шевелились. Турка вспомнил, что Муравей водил дружбу с Бэтманом — местным дурачком. Бэтмана теперь уже нет: катался на велосипеде, перетаскивал драндулет в неположенном месте, и ногу отсталого зажала стрелка. А тут уже и поезд подоспел. Чудовищная смерть.

— Муравьев, ты куда собрался?

— Я не буу иеть… вон они обиают, — он добавил еще что-то более невнятное, потряхивая волосами. Потом он закинул рюкзак на спину и выскользнул из класса.

— Вот кадр, — пробормотал Андрей Викторович, чем вызвал жиденький смех. — Так, Касьянов, ну давай живее, ты засыпаешь что ли?

Кася нехотя отодвинул парты на место, расставил перевернутые стулья.

— Он лысого гонял полночи, не спал, — сказал Плотников.

— Главное, что ты выспался, — ответил препод. — Быстро передернул и уснул, да?

— Вы на что намекаете? Может, вы и гоняете лысого, а я нет.

Грохнул смех. Шуля колотил по столу ладонями, протяжно завывая. Лающим смехом разразился Андраник.

— Те, кто говорит, что не делает этого, как правило, занимается дрочкой чаще остальных, — сказал историк.

Повисла пауза, которая сменилась еще большим весельем. Воскобойникова псевдосмутилась, покраснев, других прямо наизнанку выворачивало то ли от тона, которым произнесена фраза, то ли от слова, вылетевшего из уст преподавателя.

— Ладно, хватит о шалостях, давайте приступим к занятию. Сегодня мы повторим про большевиков и Ленина, НЭП, революцию, захватим чуть-чуть Первую Мировую и пойдем дальше по СССР. Диктовать буду быстро, кто не будет успевать — не мои проблемы.

— Так зачем записывать, если в учебнике все есть? — сказал Проханов.

— Когда пишешь, лучше в мозгу откладывается, Ваня.

Учитель принялся диктовать, сначала все продолжали разговаривать, перешептываться, потом в классе повисла тишина. Турка не успевал записывать все, но тут важно было хотя бы делать вид, что работаешь. Алик пыхтел, то и дело бормоча: «разве можно так быстро, куда так быстро», а Андрей Викторович был непреклонен. Он диктовал быстрее и быстрее, даже Слютина нарочито вздыхала, переставала писать и трясла рукой.

Естественно, банда не утруждала себя писаниной. Притихли, это да, но все равно шушукались. Скрипел мел: некоторые даты историк наскоро черкал на доске и места оставалось все меньше и меньше.

На парте за которой сидели Турка и Алик, нацарапали уже больше десяти вагонов, в некоторых были дебильно улыбающиеся человечки. Возле АЛИНА ШЛЮХА появилось «Историк — ушлепок», а надпись «Челбин чмо», трансформировалась в «Челбин, чмок)».