С того ужасного дня прошла всего неделя. Семь бесконечных, тягучих дней, которые я провела в состоянии между леденящим страхом и робкой, едва живой надеждой. Сам тот кошмарный вечер я изо всех сил старалась не вспоминать — моё сознание само блокировало картинки тупика, блеск оружия Данила и глухой, страшный звук выстрела, перевернувший всё. Но я ежеминутно помнила то, что случилось после. Наша семья пережила колоссальное потрясение, но Абу Бакр и Али повели себя как истинные, справедливые мужчины. Они сразу одобрили поступок Эмира. Тот факт, что он без раздумий закрыл меня собой от оружия, стёр для моих братьев любые былые обиды. Они не стали строить преград и разрешили мне приходить в клинику, понимая, что я просто не смогу спокойно сидеть дома, зная, какую цену он заплатил за мою безопасность.
Однако за всю эту неделю Эмир так и не пришёл в себя. Его перевели из реанимации в отдельную, тихую палату, но он продолжал спать глубоким, тяжёлым сном, пока его организм отчаянно боролся за жизнь.
Когда я сегодня тихо приоткрыла тяжёлую дверь палаты, сердце устроило в груди настоящую чечётку. В комнате стояла звенящая, умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь моим собственным робким дыханием. Пахло чистотой и какими-то лекарствами. Эмир неподвижно лежал на кровати, его левое плечо было плотно зафиксировано белоснежной повязкой. Он выглядел бледным, осунувшимся, на его обычно уверенном лице залегли глубокие тени усталости, а тёмные волосы беспорядочно рассыпались по подушке. Смотреть на него такого — сильного, но сейчас абсолютно беззащитного — было невыносимо больно.
Я робко прошла вглубь палаты, стараясь не шуметь складками своего длинного платья, и села на краешек стула у его кровати. Бережно поставив на тумбочку пакет с домашним бульоном и компотом, я повернулась к нему. Внутри меня за секунду поднялась огромная, удушливая волна чувств, которую я сдерживала целую неделю. Смотря на его закрытые глаза, я поняла, что больше не могу молчать. Вся моя былая гордость, все страхи из-за того дурацкого спора — всё это просто испарилось.
Глотая подступающие к горлу слёзы, я заговорила вполголоса, изливая всё, что томилось в моей душе:
— Эмир... пожалуйста, очнись. Мне так тяжело без тебя. Весь этот месяц, и особенно эта неделя... я думала, что сойду с ума. Я пыталась злиться на тебя, пыталась заставить себя ненавидеть за тот глупый спор, но у меня ничего не получилось. Когда ты закрыл меня от оружия, когда ты рискнул всем ради меня... я поняла, что больше не смогу жить как прежде. Я люблю тебя, Эмир.Я безумно тебя люблю, вопреки всему здравому смыслу, и мне никто, кроме тебя, не нужен. Пожалуйста, просто открой глаза...