Я пытаюсь расчесаться, сдаюсь на втором узле и собираю волосы в хвост. Выглядываю в коридор. Пусто, тихо. Значит, день пока складывается неплохо.
Ага. Как же. Пока.
В столовой шумно, несмотря на ранее утро. Длинные столы, пар от кастрюль, лязг мисок, чей-то смех. Встаю в очередь с подносом и чувствую, как постепенно меняется воздух. Разговоры не обрываются, нет. Они понижаются. Как радио, которое медленно крутят на минимум.
Беру миску овсянки, хлеб, кружку чая. Разворачиваюсь к столам, когда меня толкают в спину.
Чашка подпрыгивает. Чай выплёскивается мне на рукав, и я ойкаю, потому что он, зараза, горячий. Овсянка шлёпается на поднос.
— Гляди, куда прёшь.
Передо мной стоит женщина лет сорока пяти, в теле, как говорят в таких случаях деликатные люди. Фартук, закатанные рукава, красные щёки, руки в бока. Из-под косынки торчат две кудрявые пряди.
— Простите. Это вы меня толкнули, но, ладно, пусть будет моя вина.
— Твоя, конечно. Не твоя бы, не стояла тут такая важная. — она упирает в меня взгляд, как булавку в бабочку. — Расскажи-ка нам всем, голубушка, как это так получается: человек всю базу на уши ставит, а наутро кашу ест со всеми? Вот я за десять грамм лишней соли в прошлом месяце целый день картошку чистила.
Ложки по столам замирают. Я чувствую это кожей.
И вот тут из-за её спины выплывает Марина.
— Вика. — тянет она нараспев. — Ну надо же. Тебя и правда не расстреляли. Мы всю ночь гадали, куда тебя дели.
— Марина. — Я улыбаюсь так вежливо, что самой тошно. — Рада, что ты по мне скучала.
— Ой, да не скучала. Просто интересно, что у тебя такое особенное, что тебе всё сходит с рук. Или... — она наклоняет голову набок, и в глазах вспыхивает мерзкий огонёк. — Кто-то у нас теперь на особом счету?
Я чувствую, как ладони сжимаются сами собой, ногти скрипят при соприкосновении с железом.
— Честно не знаю. Спросите у того, кто решает.
— Вот и спросим. — говорит парень из толпы. — Нас тут гоняют по правилам. А тебе, значит, можно?
— Нас за кружку украденного компота...в карцер!
— Ткач сам сказал, что она пропуск стащила!
— И машину Калета!
— Может, она с ним того?
Гул нарастает. Подносы звякают. Кто-то со стуком ставит кружку на стол. Рядом кто-то бросает на пол кусок хлеба: демонстративно, зло. Хлеб, который здесь на вес золота. Если уж и это перестали жалеть, значит, дело серьёзное.
— Ничего, ответит. — цедит женщина с дальнего конца стола. — Не бывает так, чтобы без последствий.
— Ещё как ответит. — поддакивают остальные. — Изгнание для неё слишком просто. Ты глянь, она же даже не сожалеет. Обычные люди за периметром от каждого шороха седеют, а эта туда рвётся.