В обычных обстоятельствах этого было бы достаточно, чтобы одного из них или обоих вздернули. Но здесь, во льдах, когда впереди у них еще месяцы или годы без малейшей надежды на спасение?
Впервые за много лет Джон Ирвинг почувствовал желание сесть и расплакаться. Его жизнь только что усложнилась сверх всякой мыслимой меры. Если он доложит о двух содомитах, никто из товарищей по команде – офицеров, друзей, подчиненных – никогда больше не будет относиться к нему в точности как прежде.
А если не доложит, он станет жертвой бесконечной наглости Хикки – малодушное умолчание о случившемся даст последнему повод для своего рода шантажа в ближайшие недели и месяцы. И отныне лейтенант никогда не будет спать спокойно или чувствовать себя в безопасности во время вахты в темноте снаружи или в собственной каюте (насколько такое вообще возможно, когда белое чудовище убивает людей одного за другим), каждую минуту ожидая, что руки Мэнсона сомкнутся у него на горле.
– Ох, так меня растак, – вслух сказал Ирвинг в холодную потрескивающую темноту трюма.
Осознав буквальный смысл произнесенных слов, он рассмеялся – и смех прозвучал более странно, более безжизненно, но при этом более зловеще, чем слова.
Лейтенант был готов отказаться от дальнейших поисков – он посмотрел повсюду, если не считать нескольких огромных бочек и канатного ящика в форпике, – но не хотел подниматься в жилую палубу, пока Хикки и Мэнсон не скроются с глаз.
Ирвинг пробрался мимо плавающих в грязной воде пустых упаковочных клетей – здесь, ближе к опущенному вниз носу судна, вода поднималась выше щиколоток, и насквозь промокшие башмаки проламывали тонкую корку льда. Еще несколько минут – и он отморозит пальцы на ногах, как пить дать.
Канатный ящик находился в самой передней части форпика, где корпус корабля сужался к носу, и представлял собой не помещение в полном смысле слова – две двери имели всего три фута в высоту, а от палубного настила до подволока там было немногим более четырех футов, – но скорее каморку для хранения якорных концов. В канатном ящике всегда нестерпимо воняло речным илом – даже спустя месяцы после того, как корабль снимался с якоря в устье реки. Смрадный запах никогда не выветривался, и бухты толстых тросов, уложенные одна на другую, занимали почти все низкое, темное, зловонное помещение.
Лейтенант Ирвинг с трудом открыл неподатливые двери канатного ящика и поднес фонарь к проему. Треск льда раздавался особенно громко здесь, где нос и бушприт вдавливались в движущийся пак.
Леди Безмолвная резко вскинула голову, и глаза ее вспыхнули при свете фонаря, как у кота.