Я кивнул, принимая оружие.

— Сейчас я сниму стазис, и он придет в себя. Предлагаю для начала прижечь живот, а то еще дергаться начнет, вдруг по неопытности вы что-то не так сделаете, а у него внутренности выпадут в самый неподходящий момент.

Так начались самые отвратительные часы в Эделлоне, что я до сих пор пережил. Это оказалось даже противнее и омерзительнее, чем разделывать трупы. Нет, мне было не страшно, меня не тошнило. Но все же хладнокровно резать живого человека, пусть и обреченного — та еще задачка.

Я не испытывал никаких чувств по поводу того, чем занимаюсь под командованием Маттиаса. Искоренитель давал указания, я их выполнял. А то, что Вилли орал и дергался от сводящей с ума боли, когда посланникам Аркейна казалось, что жертва врет, меня нисколько не волновало.

Был ли я таким жестоким до появления Ченгера? Этот вопрос бился в голове, заслоняя собой все вокруг: и крики мучимого преступника, и голоса псов ордена. Я просто работал, пытаясь вспомнить, когда в последний раз чужая боль вызывала у меня сострадание. Пытался, и не мог.

С тех самых пор, как я заключил договор с демоном, я стал намного жестче и кровожадней, чем был даже в самые черные свои дни на Земле. Но видел ли я в этом что-то плохое? Ни капли. Это жестокий мир, и я просто пришелся в нем к месту. Никакой моральной ломки от произошедшего во мне не случилось.

Так что когда Маттиас сообщил, что узнал все, что ему требовалось, я не стал добивать Вилли. В конце концов, Ченгер пожелал, чтобы жертва умерла в мучениях, и я был намерен выполнить и это условие, тем более что ублюдок, безвольно висящий на цепях, это заслужил сполна.

— Нам он не нужен, — сообщил искоренитель. — Но я бы посоветовал вам устроить прилюдную казнь. Это поможет.

Я спокойно кивнул, глядя на свои покрытые кровью пальцы. Маттиас забрал у меня одолженный клинок и, внимательно заглянув в глаза, кивнул собственным мыслям.

— Я сообщу в орден, что вы все еще на нашей стороне, барон, — сказал он. — И за вскрытие этого гнойника вам наверняка что-то предложат.

— Это хорошие новости, — кивнул я, выбираясь из темницы.

Зигмунд нашелся у входа в подземелье. Мой начинающий палач с готовностью поднялся с табуретки, на которой сидел, ожидая, когда я его позову. Но в этот раз ему напрягаться не пришлось.

— Проследи, чтобы он не умер до вечера, — распорядился я и пошел к Густаву, дежурящему поблизости.

— Слушаюсь, ваша милость, — ответил мне Зигмунд, и я услышал его тяжелые шаги по лестнице в пыточную.

Стражник поспешил ко мне, ожидая новых распоряжений, но мы прошли несколько метров в полном молчании, пока я, наконец, не остановился возле крыльца. Лишь тогда, оглянувшись на него, я заговорил, чувствуя, что в горле пересохло, и во рту мерзко от привкуса крови.