А ведь в Петровске все должно было пройти по-другому! Михейчук твердо обещал Панину, что отправит весточку. И что помещики в Петровске к нему прислушиваются, а потому можно не переживать за результат. И что в итоге? Ни-че-го! Потому-то Виктор Никитич и ехал к Александру Игоревичу, чтобы спросить — как так получилось?
Сани свернули на Московскую, и человек в потертой шубе у тумбы неспешно пошел за ними по тротуару, держась в десяти шагах. На другом конце улицы, у лавки с вывеской колониальных товаров, от печной трубы отделился второй, в тулупе и валенках, и пошел по другой стороне, не обгоняя и не отставая.
Швейцар в доме Михейчука был из отставных унтеров, с бакенбардами и такой осанкой, будто он все еще стоял перед взводом. Он принял у графа шубу, стряхнул с нее снег в угол сеней и доложил, что хозяин дома и просят пройти в гостиную.
В гостиной пахло воском и яблоками из вазы на столе. Михейчук сидел в кресле у окна, в темном сюртуке, с жилетом, расстегнутым на нижнюю пуговицу, и вертел в пальцах часовую цепочку. Лицо у него было спокойное и сосредоточенное, как у человека, который уже выслушал неприятную новость и теперь обдумывает, как быть дальше.
— Присаживайтесь, ваше сиятельство, — сказал он, поднимаясь навстречу. — Чаю?
— Благодарю, — Панин сел в кресло напротив, поставил папку на колени и помолчал, подбирая слова, хотя дорогой уже подобрал их десяток раз. — Я только что с собрания комиссии, где был Семенов. Нынче утром он докладывал комиссии о Петровском.
— И что же? — Михейчук вернулся в кресло и снова взялся за цепочку.
— А то, Александр Игоревич, что у него все гладко. Площадь пошумела, но дальше крика не пошло. Все в Петровске идет спокойно и отлаженно.
Михейчук выслушал это так же спокойно, как и все прочее. Цепочка в его пальцах прошла круг и остановилась.
— Пошумела? — переспросил он. — А мне давеча принесли телеграмму из Петровска и там иное.
Александр Игоревич поднялся, взял со стола сложенный вчетверо телеграфный бланк и, не отдавая его графу, прочел вслух, ровно и без выражения:
— «На площади была попытка бунта. Мужиков наняли, чтобы кричали про обманную волю и первыми начинали драку. Винокуров стрелял, один мужик ранен, лежит в лечебнице. Исправник Олешкин начал расследование. Мужики указывают на меня. Прошу замолвить слово, если дойдет до суда».
Панин слушал, и у него внутри все смешалось. Если была попытка бунта, то почему о том нет ничего в докладе Семенова? Винокуров его попросил «придержать» эту информацию? Но это же все равно бы вскрылось! Так для чего Петру Петровичу искажать сведения? Или… Семенов сам не знал о том? Был в ином месте? А может… это какой-то хитрый ход? Если начато расследование, то могли ли подумать, что указ о бунте шел отсюда, из Саратова? И у следствия нет пока никаких данных, лишь подозрения на это, вот и попросили Семенова пока не делиться всеми сведениями. Но Его Высочеству тот обязан был рассказать! И если рассказал, а остальным в комиссии — нет, то…