Капитан Олешкин приставил к дому, где я снимал комнаты, двоих городовых. Официально — для моей охраны, если кто-нибудь вновь решится ко мне полезть, и на словах это выходило даже заботливо. На деле я видел их из окна каждый день: один молодой, с белесыми усами, второй постарше и грузнее, оба в шинелях, от которых на морозе шел пар. Они топтались у ворот, переговаривались вполголоса и на мои окна поглядывали чаще, чем на улицу. К вечеру их сменяли, и смена приходила не по часам, а как вздумается.
Исправнику я не доверял. Доказательств, что он замешан в том, что случилось на площади, у меня не было, одна интуиция. Пока не доказано обратное, этих двоих я считал не столько охраной, сколько соглядатаями. А главное, не мог отделаться от мысли, что стоит мне отлучиться, и к Степану кто-нибудь войдет. Мало ли что он помнит, кроме Федотова? Знал бы он про одного Федотова, его, может, и не берегли бы так.
Так что я сидел дома и ждал, когда Семенов доберется до Саратова, а потом вернется оттуда с людьми, которым поручат расследование.
От этого реформа в какой-то степени встала на паузу. Ну, с моей стороны: бумаг я не писал, по волостям не ездил, комиссию не подгонял. Так-то дело шло и без меня, и шло, как выяснилось, не так уж плохо.
Олешкин явился сегодня после завтрака. Вошел, стряхнул с шапки снег, снял валенки в сенях, и на полу остались две темные лужицы. Тихон уже нес самовар, но капитан от чая отказался, сел на край стула и вынул из папки лист.
— Комиссия, созданная по вашему указу, принялась за работу, — начал он, разглаживая лист на колене. — Вчера отправили бумаги по волостям: где нет управы, велено выбрать временного голову и писаря, а по всем дворам собрать списки бывших крепостных, с умением и с тем, кто в какую артель просится. К воскресенью ждем первые листы.
— Хоть что-то без меня движется, — сказал я.
— Движется, — кивнул он. — А у меня к вам вот что.
И рассказал про Степана. Что в городе тот был атаманом ватаги, собранной года два назад, человек шесть, и на площади он действовал не один. Троих его подельников уже взяли. Их ватага и раньше была «на карандаше», но доказательств, чтобы их по суду отправить на каторгу или в тюрьму, не было. Все трое указывают не на саратовских помещиков, как я сказал капитану вчера, а на своего, местного — на Федотова. Один назвал его по имени, второй вспомнил дворового, что приходил звать на работу, третий сказал прямо, что им заплатили.
— Федотова я уже опросил, — продолжал Олешкин, перекладывая лист. — Держится нагло, но показание дал. Ссылается на помещика из Саратова: будто получил от него бумагу, где хоть и завуалированно, а написано, что надобно создать вам проблемы во время выступления. Вы, по его словам, должны были провалить свое выступление, а как местные того добьются — уже их дело.