— Да-а? — с интересом затянула она, и воодушевленно взмахнула ложкой: — Так это надо отметить!

— Только не сейчас! — тревожно вскинулся Паштет. — Нам еще лагерь сворачивать, грузиться…

— К-хм… — деликатно кашлянул Василий Алексеевич. — А в десять… э-э… мероприятие.

— Да, — посерьезнела Чернобурка, — на такое опаздывать нельзя. Тогда… — она призадумалась. — Может, в Старой Руссе? Нам же все равно в столовую заезжать. Вот и устроим обед не простой, а торжественный!

— С тор-ртом! — плотоядно уркнул Сема.

— Торт я беру на себя, — Лапкина мягко шлепнула ладошкой по выскобленным доскам стола.

— Мне хоть кусочек оставьте! — обеспокоился Паштет.

Здоровый хохот охватил отряд, вспыхнув, как тополиный пух от огонька спички.

— Проглот! — пискнула Тома, давясь от смеха.

— Э, э! Куда! — закудахтал я. — Это мое звание, вообще-то! Мне его твоя бабушка присвоила!

Отвеселившись, ребята и девчата заскребли ложками по донышкам, добирая остатки, а мне вдруг припомнилась ошхана пузатого Абдуллы и плов из хвостов…

«Вот точно, проглот! Заслуженное звание!»

Поерзав, я выпрямился, наблюдая макушки очень занятых друзей, и неожиданно пересекся с понимающим взглядом Тыблока.

Директриса скосила глаза на Чернобурку, и лихо, заговорщицки подмигнула. «Как мы ее, а⁈»

Я возвел очи горе́, изображая восторг и благодарность. Нет, ну правда, что бы я делал без родимой школьной администрации?

А мою пантомиму Татьяна Анатольевна истолковала верно — она довольно хрюкнула…

Паштет сыто потянулся, и воззвал:

— Отря-яд! Сворачиваемся!

Двумя часами позже вымпел с любовно вышитым журавлем мелкими рывочками пополз вниз. До следующего мая.

— Дюха-а! — суматошно заорал Паштет, просунувшись в автобусное окошко. — Я нам место впереди забил!

— Сейчас! — я топтался у входной двери, озираясь напоследок. Хотелось осадить в памяти эту тихую вековечную глушь, что стояла вокруг. Нам было в ней то сладко, то горько.

Ёлки, буреломы, топи… Разве они виноваты, что укрыли людское зло? Им и самим досталось — бомбы со снарядами выгребали воронки, щепили деревья, а молодую траву, что врачевала истерзанную землю, дождило горячей кровью.

И вот сюда, в тоскующий сумрак Пронинского леса, окунулись счастливые мальчики и невинные девочки. Они, бывало, плакали от давно прошедшей боли, и теперь уносят в себе горестный морок…

Изменятся ли теперь их жизни от этой поездки? Станет им лучше, хуже? Правильнее?

— По местам! — стеганул командой Алексеич.

Заскочив в автобус, я крутанулся вокруг поручня, обмотанного синей изолентой, и плюхнулся на диванчик рядом с Томой. Блеснув на меня ведьминским поглядом, девушка быстро зашептала, опаляя ухо: