– Ты сейчас же соберёшь свои вещи и уберёшься из моего дома, – бросила она, но голос уже не слушался, словно ком застрял в горле. – И завтра утром я подам на тебя заявление в полицию. На тебя и на твою подельницу Веру.
Она ожидала, что Григорий зарычит, заорет, попытается оправдаться, кинется шантажировать или хотя бы попытается войти в раж. Но тот не двинул ни одним мускулом, не дал ни малейшей эмоции. Только в глазах мелькнуло что-то: не страх, не обида – нечто другое, заранее заготовленное, будто он и сам ждал, когда выпадет эта карта. Он чуть склонил голову набок, и на секунду стал похож на человека, который устал играть в шахматы и теперь лениво наблюдает, как соперник суетится на доске.
– Заявление в полицию, – протянул Григорий даже не с иронией, а с лёгкой задумчивостью, как будто пробовал фразу на вкус. – Хорошая идея.
Теперь он позволил себе улыбку – не дерзкую, а почти скорбную, как у врача, который должен сообщить пациенту самый неприятный диагноз. И сделал шаг вперёд. Елена неосознанно отступила и оказалась у стола, за спиной почувствовала стык холодного дерева и стены. В этот момент ей впервые стало по-настоящему страшно. Она вдруг увидела, как их маленькая сцена выглядит со стороны: она – загнанный зверёк, жмущийся к фанере, он – хищник, медленно приценивающийся к добыче. Мелькнула мысль: а вдруг он сейчас кинется, и всё закончится быстро? Но Григорий не атаковал и не приближался дальше, стоял и смотрел на неё с интересом, как музейный смотритель на уникальную, но непрактичную вещь.
Тишина в кабинете стала такой густой, что Елена слышала, как звенит от напряжения стекло в витрине. Она сложила пальцы в замок, чтобы не было видно дрожи, и впервые за долгое время пожалела, что в комнате нет даже самого слабого запаха алкоголя.
– Ты думаешь, я тебя боюсь? – выдавила она. – Я всё пережила, у меня ничего не осталось, что ты можешь у меня забрать?
– Своё имя, – спокойно ответил он. – Ваше «Петрова» так и тянет за собой скандалы. Правда, сегодня это уже никому не интересно. – Он чуть усмехнулся, и усмешка была почти детской. – Я уеду, вы подадите заявление, будет скандал в газете – и всё? Через год про это забудут, а вы останетесь с этим домом и разбитой семьёй. Мне, честно, плевать… Но Вере и мне есть, что рассказать. Даже если вы не захотите слушать.
– Я не хочу слушать, – резко бросила она.
– Всё равно придётся, – сказал Григорий.
В этот раз он двинулся к столу уверенно, разложил на столешнице папку, с которой вошёл, и вытащил оттуда прозрачный конверт. Достал сложенную в несколько раз бумагу и положил поверх фотографий Орлова, будто собирался перекрыть их новым, более важным компроматом.