Для Григория такие детали были источником почти физического удовольствия, словно он складывал их в мысленную коробку, чтобы потом, в одиночестве, разбирать по одной и понять: что делало каждое движение запоминающимся? Почему он помнил, как она поправляет за ухо выбившуюся прядь? Почему не отпускало чувство, что все эти жесты – сигналы, которые надо однажды расшифровать, чтобы получить доступ к чему-то важному, быть может, к самой её сути?
Он ловил каждую фразу, даже сказанную невпопад, и не пропускал ни одного взгляда – особенно мимолётного, как будто не для него. Он чувствовал: её молчание – тоже часть игры, иногда – главная. Порой казалось, что он ведёт дневник не только своих, но и её реакций, и однажды это поможет сложить из осколков её настоящую историю. Или хотя бы понять, насколько ему самому хочется быть в этой истории героем.
Всё, что она делала, обретало для него дополнительный смысл: как касалась пальцем лацкана его пальто, будто невзначай; как задерживала дыхание, проходя мимо библиотечного окна с ярким светом; как слегка отстранялась, если рядом шёл кто-то знакомый, и тут же возвращалась, стоило им остаться вдвоём в темноте. Он знал: обычный наблюдатель этого не заметил бы, а для него это было не менее важно, чем описания погоды в романах Достоевского – без них атмосфера не складывалась, а сюжет терял глубину.
Григорий был человеком коллекций. В детстве копил марки, потом – фотографии уличных вывесок, потом – чужие секреты, для которых почему-то всегда оказывался удобным адресатом. Его занимала мысль, что у каждого человека есть набор повторяющихся движений, слогов и даже ошибок, делающих его единственным, и если достаточно долго наблюдать, можно вычислить формулу любого – даже если это скупая на выражения московская следовательница.
Он собирал и то, как она рассказывала: без особых пауз, с внезапными переходами на личное – всегда чтобы бросить крючок, никогда чтобы открыть душу. Запоминал, как менялся голос, когда она переходила с делового «вы» на чуть более интимное «ты», и как быстро возвращалась обратно – словно боялась открыть себя больше, чем требует инструкция.
Он заметил и другое: несмотря на столичный опыт и видимую отстранённость, Светлана умела удивляться. Её глаза расширялись, когда он показывал что-то неожиданное – странный памятник, затейливую вывеску, уцелевший вандальный рисунок на стене. В этот момент, когда она переставала контролировать выражение лица, для него наступала самая драгоценная секунда: она становилась похожа на человека, который тоже впервые оказался в этом городе, и тогда игра становилась честнее.