— Как насчет сухого закона, мастер? — на всякий случай поинтересовался Виталий.

— Сегодня можно, — миролюбиво отозвался тот. — Даже нужно.

Приняли за выживших. Зажевав галетой, покрытой щедрым слоем паштета, Виталий чуть расслабился. По внутренностям потекло блаженное тепло.

— Хорошо пошло? — заметил Терентьев, искоса поглядывая на Виталия. — Хотя ты как вошел — и без того рожа сияющая, как прожектор во тьме. Согласилась, что ли?

— Практически, — сказал Виталий, чувствуя, как лицо само расплывается в широченной улыбке, глуповатой и счастливой. — Сказала, будет ждать.

— Сказала — это хорошо, — вздохнул Терентьев без особой радости. — Только ты не спеши ликовать, сказала — еще не сделала. Уж извини, что с небес на землю тебя опускаю. Зато падать будет не так больно в случае чего.

Виталий не ответил. Ему вообще не хотелось думать о плохом; и точно так же не хотелось слушать нравоучения мастера, даже будь он сто раз прав. И мастер явно почувствовал это.

— Ладно, будущее покажет. Поздравляю, чего там. Давай, майор, за стажера тоже шарахнем. За его простое человеческое счастье и за девушку его — чтобы истинной подругой жизни оказалась. Женой офицера, опорой и хранительницей этого, как его… семейного очага.

— Легко, — Заварзин набулькал еще по дозе.

Выпили. Закусили. Терентьев деловито глянул на хронометр.

— Еще минут пятнадцать — и финита, — объявил он тоном, не допускающим возражений. — Поспать надо, завтра, думаю, денек опять весело сложится.

И действительно — за четверть часа успели и погибших помянуть, и за удачу принять, и за тех, кто в небе, и за тех, кто на службе. А потом Виталию показали место в соседнем «Платане», где можно было рухнуть и уснуть, и он с облегчением рухнул, невзирая на однозначные запахи: обитающие тут бойцы тоже не компот этим вечером пили.

Засыпал Виталий, исполненный великого душевного подъема. Мысли кружились и прыгали, ни на одной он не мог сосредоточиться надолго и прямо сейчас отдался скорее эмоциям, чем разуму. Он думал, какая Зоя славная и что у них все обязательно получится; думал, что служба его оказалась дьявольски интересной, и надеялся, что чужую базу все-таки удастся обуздать и расколоть при его, Виталия, деятельном участии, разумеется. Снедало любопытство — что, черт возьми, на самом деле означал вчерашний фантом над базой и на что намекал Терентьев, когда назвал Виталия отмеченным? Это было прекрасно — сознавать, что впереди большая и неимоверно интересная жизнь, и что сам он занят важным и необычным делом. И пусть окружающие хоть тысячу раз на дню называют его шурупом — правду мастер сказал: вбитый шуруп держит крепче, чем завернутый гвоздь. Они с Терентьевым — ну и с майором Прокопенко, конечно, — не кто попало. Они — R-80. Элита, хоть и в шурупской форме. И по этому поводу совершенно не зазорно испытывать законную гордость.