Кирилл машинально взял лист. Развернул. Глаза его заметались по строчкам, губы зашевелились, беззвучно повторяя написанное.

Я уже прошёл мимо, направляясь к выходу в зал, когда услышал сзади странный звук. Что-то среднее между всхлипом и смехом.

— Саша…

Обернулся. Кирилл стоял, прижимая бумагу к груди обеими руками. По щекам его текли слёзы, но он широко, по-дурацки улыбался, как ребёнок, которому вернули отобранную игрушку.

— Саша, это… это правда? Долга больше нет?

— Восемьсот осталось. Отдашь когда сможешь, без срока.

— Восемьсот… — он повторил это слово, словно пробуя на вкус. — Восемьсот, а не две тысячи. Господи.

Ноги его подкосились. Кирилл сполз по стене и сел прямо на пол, не выпуская бумагу из рук. Плечи его тряслись.

— Я думал — всё, — бормотал он. — Думал — конец. Долговая яма, позор, семья на улице. А теперь… теперь…

Он вскочил, бросился ко мне, раскинув руки для объятия.

— Саша! Друг! Брат! Давай отметим! У меня в погребе бутылка…

— Некогда.

Кирилл замер с раскинутыми руками.

— Что?

— Празднуй без меня. — Я кивнул на Мокрицына, который вышел из кабинета и теперь топтался в коридоре. — Потом отметим, а пока я занят. Игнат Савельевич, карета у входа?

— Да, — судья кивнул, — у крыльца.

— Едем. Посмотрим чем вас кормят.

Я двинулся к выходу. Мокрицын засеменил следом, на ходу поправляя измятый кафтан.

— Саша, подожди!

Голос Кирилла догнал меня у самой двери. Я остановился, обернулся. Он стоял посреди коридора, всё ещё сжимая бумагу, и смотрел на меня странным взглядом. Радость в его глазах мешалась с тревогой.

— Я слышал, — сказал он тихо. — Про Белозёрова. Что он… что теперь…

— Знаю.

— Может, не стоило? — Кирилл облизнул губы. — Может, лучше было бы по-тихому, постепенно…

— Поздно думать. — Я пожал плечами. — Дело сделано, а с остальным разберемся.

— Но он же…

— Кирилл. — Я посмотрел ему в глаза. — Бумагу убирай. Работай. За залом следи. Остальное — моя забота.

Он помолчал секунду. Потом кивнул, медленно, неуверенно.

— Хорошо. Только… береги себя, ладно?

— Постараюсь.

Я толкнул дверь и вышел в зал. Гости обедали, звенела посуда, пахло луковым супом и свежим хлебом. Обычный день. Никто не знал, что пять минут назад в маленьком кабинете решилась судьба трактира.

Мокрицын семенил за мной, пыхтя и отдуваясь. На нас оглядывались с интересом.

У крыльца ждала добротная, крытая карета с гербом на дверце. Кучер соскочил с козел, распахнул дверцу.

— Куда прикажете, ваша милость?

— Домой, — буркнул Мокрицын, забираясь внутрь. — И побыстрее.

Я сел напротив него. Карета качнулась и тронулась.