Белозёров молчал. Впервые за долгие годы он не знал, что сказать. Мокрицын — его карманный судья, послушный инструмент, который подписывал всё, что требовалось — стоял перед ним и отказывался. Из-за еды. Из-за мечты когда-нибудь попасть в трактир.

Мир сошёл с ума , — подумал он.

— Я не буду больше твоим кистенём, Еремей, — Судья говорил уже тише, но твёрже. — Хватит. С меня довольно.

Мокрицын взял со стола приказ о досрочном погашении.

Белозёров смотрел, как толстые пальцы Судьи сминают бумагу — ту самую бумагу, которую он вёз через полгорода, которую составлял лично, подбирая формулировки. Смотрел, как Мокрицын рвёт её пополам, потом ещё раз, и ещё, с каким-то мрачным удовлетворением.

Клочки посыпались на пол, на остывшую овсянку, на скомканную салфетку.

— Игнат… — начал Белозёров.

— Срок — по векселю, — отрезал Судья. Голос его снова стал медленным и тягучим, но теперь в нём звенела сталь. — Восемь дней. Ни часом меньше.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Прекрасно понимаю… — Мокрицын обошёл стол и остановился в двух шагах от Белозёрова. Они были почти одного роста, но сейчас Судья казался выше — от злости, решимости, от чего-то ещё, чему Белозёров не мог подобрать названия. — И вот что я тебе скажу, Еремей Захарович. Если твои приставы сунутся к «Гусю» раньше срока без моего ведома… — он сделал паузу, — я об этом узнаю. И тогда уже не повар станет твоей главной проблемой.

Белозёров стиснул зубы. Угроза была прозрачной: Мокрицын сидел на своём месте пятнадцать лет и знал о делах Гильдии достаточно, чтобы утопить половину её членов. До сих пор это знание работало в обе стороны — гарантия взаимного молчания. Но если Судья решит заговорить…

— Ты пожалеешь об этом, — сказал Белозёров тихо.

— Возможно… — Мокрицын пожал плечами. — А возможно, впервые за много лет я сделал что-то правильное.

Он поднял руку и указал на дверь. Жест был красноречивее любых слов.

Белозёров не двигался. Смотрел на человека, которого считал своим инструментом, и пытался понять, когда именно всё пошло не так. Когда послушная лошадь превратилась в упрямого осла, готового лягнуть хозяина.

Из-за еды , — стучало в голове. — Из-за проклятой еды.

— Вон, — сказал Мокрицын. Одно слово, короткое и окончательное.

Белозёров встали привычными жестами, которые помогали собраться, одёрнул камзол, поправил манжеты. Посмотрел на клочки разорванного приказа у своих ног.

— Это ошибка, Игнат Савельевич.

— Может быть… — Судья уже отвернулся, направляясь к окну. — Дорогу найдёшь сам.

Белозёров вышел из столовой, прошёл через пустую прихожую и оказался на крыльце. Морозный воздух ударил в лицо, но не остудил бушевавшую внутри ярость.