— Вот назад и иди, — сказал ему городовой и гордо отвернулся. И добавил знакомую до боли фразу: — Ишь, понаехали тут!

Леха уныло побрел назад, чуя нутром, что через титаническую по масштабам лужу все-таки придется переходить, и он в этом не ошибся. Он перешел ее и по переулкам добрел до Хитровской площади, ожидая удара ножом в спину. Когда-то он читал Гиляровского, но действительность разочаровала его. На первых этажах домов работали торговые ряды, где продавали что попало, от морковки до готовой одежды. Публика тут и впрямь, оказалась попроще. Было множество крестьян, похожих на Лёху внешним видом, и толпы пропитых личностей как с остатками образования на лице, так и без оных. Двух- и трехэтажные дома вокруг служили ночлежками, в которых крестьяне и останавливались, когда приезжали в Москву с товаром. Не только обозники и ремесленники, просто люди в сложных жизненных обстоятельствах жили тут годами, потому как дешево.

— Щековина, горло! — орала сиплым голосом неопрятная бабень, сидевшая неподалеку.

— Чем она тут занимается? — удивился Лёха, но его любопытство было удовлетворено быстро. К ней подбежал какой-то низенький худощавый парнишка и кинул ей монетку. Баба подняла зад с замотанного тряпьем горшка, который грела теплом своего тела, цапнула оттуда какой-то кусок и дала покупателю. Тот убежал прочь, заглатывая полученную снедь на бегу, а баба вытерла грязную руку с черными ногтями об одежду и снова села, сохраняя температуру местного фастфуда. Лёху замутило, и он отвернулся. Вот ведь гадость какая!

Массивный треугольный дом, явно доминирующий в этом месте, как он услышал, носил гордое название «Утюг». Он был ночлежкой, специально для таких, как он, бедолаг. На первом этаже располагался трактир, куда Лёха и направился. Есть почему-то хотелось, несмотря на то, что он уже как бы немножко помер.

В трактире оказалось на редкость скучно и тихо. Крестьяне и извозчики степенно хлебали из тарелок и, громко фыркая, пили чай. Никакого пьяного разгула и уголовных личностей видно не было. Врал, что ли, Гиляровский или, может, художественно приукрашивал? Непонятно.

Лёха сел за дощатый стол, к которому подбежал резвый паренек с пробором посередине головы.

— Обед: каша с маслом, кисель, щи с убоиной — семнадцать копеек. Если щи пустые — одиннадцать копеек. Чай — пять копеек пара.

— Неси с убоиной, — махнул рукой Лёха.

Денег дали только на пожрать! Права была Лилька: жадные жлобы у них в ведомстве. Еду принесли мигом, и уже минут через десять Лёха чувствовал себя сытым, и начал оглядываться по сторонам. Есть торопливо тут было не принято, поглощение пищи оказалось целым ритуалом, и на Петрова поглядывали с удивлением. Паренек подбежал к нему, чтобы забрать тарелки, а Лёха, показав ему гривенник, сделал выстрел наугад: