— Батюшка воевода! Здоровьица тебе и войску твоему! — Тараторил он, как горох сыпал, и кланялся на каждом третьем слове. — Прослышали мы, весь конец прослышал, что заказы делаешь, мастеров жалуешь!.. А кожевное — не надобно ли? Колчаны болтовые — во какие, хоть сто штук! Ремни сыромятные, тяжи, ножны, чехлы всякие — первейшей выделки, сам погляди!..
И сунул мне в руки широкий ремень, сшитый вдвое, с доброй пряжкой.
Я поглядел на ремень.
И задержался.
Ремень как ремень, но в голове, где с самого утра крутились самострелы, крюки да Пахомовы будущие горшки, вдруг стало собираться кое-что интересное.
На любой войне обе руки заняты делом, а всё твоё добро должно быть при тебе: болты — чтоб не лезть в мешок, горшок — чтоб сорвать одним движением, зуб огненный — чтоб не искать по карманам… И всё это должно лежать не в мешке за спиной и не в суме через плечо, что болтается и цепляет. Нужна правильная сбруя на грудь и пояс, где всякой вещи — своё гнездо.
— Как звать? — спросил я.
— Нежилой кличут, батюшка! — Мужичок аж привстал на цыпочки от готовности. — Кожевенной улицы голова!
— Так вот, Нежила. Колчанов твоих мне не надо. — У него упало лицо. — А надо мне будет вещь, какой ты не шивал и не видывал. — Лицо воспряло и вытянулось разом. — Хитрая сбруя, по моему чертежу. Приду к тебе сам, на днях, — сядем, обскажу, чего и как кроить. Работа будет большая и серебро доброе. Жди.
— Ждём!.. Ждать будем, батюшка! День и ночь!.. — Нежила кланялся нам вслед до самого поворота, и по лицу его было видно, что ночей он теперь спать не станет от любопытства.
— Сбруя… — Бес покосился на меня на ходу. — Это чего ты ему заказывать удумал? Конская, что ль?
— Людская, — сказал я. — Придёт время — на себе носить будешь. Ещё и хвастать станешь… Всё, балаган кончился. Теперь к Радко.
* * *
Синие ворота на Гончарном стояли распахнутыми, и из-за них нёсся торг.
— … да ты понюхай, понюхай сперва, а после говори — дорого! — Радко стоял посреди двора перед незнакомым купчиком и тряс у него под носом расписной коробкой. — Это ж не дёготь, это ж масло заморское, его цены не мерены! Ну⁈ Чуешь⁈ Вот и жена твоя учует! Ты ей эдакое привези — она тебя год сковородкой не тронет, вот те крест, самим Радко проверено!
Купчик нюхал, млел и сдавался на глазах. Мы вошли, и Радко увидел нас через его плечо.
— … короче, бери две и ступай с богом, недосуг мне! — Коробки перекочевали, серебро мелькнуло, и купчик вылетел за ворота, так и не поняв, что с ним случилось. А Радко уже нёсся через двор, сияя и раскинув руки: — Батюшка!.. Дорогой!.. Прошка!!! — не оборачиваясь, страшным голосом. — Пироги неси, с вязигой которые!!! — И тут же, без всякого перехода, доверительно: — Видал купчика? С верхней Молгвы. Третий раз за седмицу ходит. Я ему масло розовое продаю по цене… — он зажмурился от чистого счастья, — по та-акой цене, что аж самому совестно. Не веришь? И правильно. Ни капельки не совестно.