— Потянутся к лавке, — сказал я. — На то она и лавка… Волк. Ты чего молчишь? По роже вижу — считаешь.
Волк стоял у косяка, руки на груди.
— Считаю, — согласился он. — Только не серебро… Ты вот что сотворил, Кормчий, понял ли: у братчины — серебро, у Путяты — дружина, у попа — Бог. А у тебя теперь будет то, чего ни у кого из них нет. Тебе всякий двор в этом городе будет должен. — Он покачал головой.
— Именно так, Твердислав, — сказал я. — Теперь доли обсуждаем, и по рукам. Затея моя, знание моё, серебро на обзаведение — тоже моё. Кубы, стекло, обе лавки, всё на мой счёт. Потому — половина моя. Вам по четверти на брата. Тебе, дед, — варить и рецепты в голове держать. Тебе, Радко, — прилавки, имена твои звонкие и счёт… Ну?
— По рукам!!! — Ладонь Радко хлопнула о мою раньше, чем я договорил.
Грек не спешил. Скрёб бороду, глядел на корчагу.
— Половина ему, — проворчал он наконец. — Грабёж… по-учёному обставленный. — И подал руку. — По рукам, наёмник. Только рецепты — в мою голову, писать ничего не стану и подмастерьев к кубу не подпущу. Помру — тогда наследуйте.
— Живи давай. Ты у меня лет на двадцать вперёд расписан.
— Видали? — Дед обернулся к ораве и ткнул в меня пальцем. — Вот так и живу. Помереть — и то по его росписи… Всё, ироды, ступайте. У меня медник, у меня гончар, у меня крышка эта чашей… — Он уже не с нами говорил, он говорил с кубом. — А ты, — палец нашёл Гнуса у самой двери, — ты корчагу-то поставь. Поставь, я сказал. Вот же ж послал бог компанию…
Вышли мы в сумерки. Каменный конец засветился окнами, от реки тянуло прохладой, и позади, в дедовой башне, уже гремело железо — Грек не стал ждать медника до завтра.
— Слышь, Голова, — сказал Бес, когда ворота остались за спиной. — А ведь день-то какой вышел. Утром кузнецам серебро, в обед плотникам, вечером — вон, цельное дело родили… Это ж сколько ты нынче потратил?
— Всё, что потратил, — вернётся впятеро. Торговый день, Бес. Иной торговый день дороже иного боя.
— Во-во, — вздохнул сзади Гнус. — Только после боя хоть добыча, а тут… Слушайте, а ведь никто так и не спробовал, какая она на вкус, основа-то. Может, зря пужают?..
Рыжий молча взял его за шиворот.
— Да иду я, иду!
Глава 20
Утро мы встречали в корчме у торга — той самой, где я когда-то поил сбитнем детскую ватагу.
С тех пор хозяин при виде меня всякий раз молодел лицом лет на десять. Торговля его с того дня пошла в гору, потому что пол-Устья ходило теперь сюда поглядеть, за каким столом сидел Кормчий. А сегодня ему повезло вдвойне — Кормчий сидел живьём, со всей своей страшной свитой, и мирно дул на сбитень.