— А ну, тихо!!! Раскудахтались!.. — И толпа заткнулась. — Перво-наперво — колодези, воевода верно указал! Гришка! Бери своих, за лопаты!.. А ты, мил человек, — это тиуну, совсем другим голосом, — ты дай-кося сюды свою бересту. Будем глядеть, кому где становиться. По черте.
Мы с Судимиром пошли прочь, и Судимир сиял, как надраенный котёл.
— Ох, батюшка… Я ж его третий день!.. А ты его собственным пожаром, да при всех…
— Не пожаром, Микулич. Уважил, выслушал, посчитал. Мужика ломать нельзя — упрётся. Мужику считать надо… Ну, где там твоя уха? Заслужили, кажется.
Уху ели тут же, на посаде, за длинным артельным столом. Я за ухой рассказал Судимиру про сход реки, что соберётся в Устье к межени. Судимир ел, кивал, ужасался и на глазах составлял в голове списки: кого встречать, где селить, чем кормить. А после ухи мы с Путятой поднялись и пошли к братчине.
Глава 15
Гордята вскипел, не дав мне сесть.
— Явился!.. — Голос его скрипел, как несмазанная дверь, и дверь эту нынче рвало с петель. — Нет, вы поглядите на него! Ты что ж творишь-то, воевода, а⁈ Казну — черни! Сундук серебра — на площадь, толпе, не спросясь, не сказавшись, через нашу голову! Да в этом городе всякая гривна через эту горницу ходила! Всегда! А он — сундуками, при народе, как… как скоморох на торгу!
— Гордята, охолонь. — Я прошёл к лавке и сел на своё место, против сонного. — И посчитай, раз уж заговорили. Кому я то серебро отдал? Черни? Нет. Я его отдал в посад и в порт. Посад отстроится — с него тебе подать. Порт встал — через него твой же товар пойдёт. Я твой город тебе же отстроил, на чужое серебро, — а ты кричишь, будто я у тебя его из скрыни взял… Через год эта чернь тебе мой сундук вдвое вернёт торгом. И спасибо ведь не скажешь. Я тебя уже знаю.
— Спаси-ибо!.. — Гордята аж привстал. — Он ещё и спасиба ждёт! Да не в серебре дело, пойми ты, голова дубовая… не про то я!.. Порядок в дело! Всю жизнь всякое даяние городу — через братчину шло! Народ должен знать, от кого кормится!
— Вот и узнал.
Гордята поперхнулся. Румяный поспешил влезть в щель:
— Ты, гость дорогой, старика пойми, не серчай… Оно ж с непривычки. У нас ведь как заведено: всякое дело — чинно, через горницу, миром… А ты — раз, и на площади. Народ-то тебя теперь как… кхм… — он замялся, подбирая, — уж больно любит.
— Тем и хорош. — Я налил себе мёду из братины, не дожидаясь. — Любимому воеводе город помогает весело. Нелюбимому — со слезой и недоимкой. Тебе какой народ милей, боярин, — весёлый или который со слезой?
Румяный крякнул и заулыбался уже честно — против воли.