Уходили мы под хохот и под оживающий звон — молоты вставали в работу один за другим, наперегонки, и в дальнем конце уже орали, что полоса чья-то, а горн общий. Улица дорвалась до дела.
— Ну⁈ — Гнус шёл гоголем и заглядывал мне в лицо. — Ну, Голова⁈ Видал, как я его? На четверть ссадил! А то и поболе! Кто тут торговаться не умеет, а⁈
— Ты у меня теперь на всех торгах первый, — сказал я. — Заслужил… К плотникам идём. Там и покажешь ещё раз.
Гнус раздулся от гордости. Бес поглядел на него, на меня — и ухмыльнулся понимающе.
* * *
Плотницкий конец против кузнечного был тихим местом. Ни жара, ни звона — только шорканье инструмента, перестук топоров да белые реки стружки под ногами. Пахло свежей щепой, смолой и распаренным деревом. Здешнего старшо́го, сухого носатого деда по имени Векша, мы нашли верхом на бревне. Он сидел на нём, как на коне, и выбирал тесло́м паз.
Заказ он выслушал, не слезая с бревна.
— Ложа самострельные… — Дед прищурился на мой чертёж. — Дуб или ясень, стало быть, с желобом, и чтоб хвост под щёку… Мудрёно, а можно. Древки болтовые — это и вовсе не работа. Их мальцы настрогают… Сколько всего-то?
— Лож — полторы сотни. Древок — тысяча можно и поболее.
Векша пожевал губами, покосился на мешок в руках у Клеща — и назвал цену. Умеренную цену, к слову.
Но Гнуса было уже не удержать.
— Скока⁈ — Он выскочил вперёд с разгону. — Да за такие деньги я… я в Вольном Городе…
— Погодь, милок. — Векша поднял ладонь, не дав разогнаться. — Ты не шуми. Ты скажи, почём хочешь, — я скажу, могу али нет. Чего глотку-то рвать.
Гнус осёкся с открытым ртом. Весь его боевой запал, раскочегаренный на Домаше, ухнул в эту тихую ладонь, как кулак в подушку. Он назвал цену на четверть ниже — просто чтоб не пропадала.
— Могу, — сказал Векша. — По рукам.
— Как… — Гнус растерялся окончательно. — Как это — могу? А… а поругаться?
— А чего ругаться-то? — Дед пожал плечами. — Цена Божеская, работа есть. Ты, я вижу, торговаться мастер, — уважил старика, спасибо… Токмо у нас, у древоделов, так: раз — сказал, два — сделал. Это железо орёт, покуда куётся. Дерево — оно молчком растёт.
Бес хрюкнул. Гнус стоял погасший, как свеча под горшком, — у человека отняли законный бой.
— Не горюй, — утешил его Бес вполголоса. — Вон, гляди, кожевники через улицу. Может, там кто поорёт с тобой.
Как накаркал.
К кожевному ряду мы, собственно, и не шли — он сам к нам вышел. Ушлый мужичок в фартуке перехватил нас на перекрёстке. Он выкатился навстречу с поклоном и с той особой скоростью, с какой торговый человек чует большой заработок.