Ничто не выдает на лице Антона Николаевича эмоций. Только глаза чуть сужаются – всего лишь на мгновение.
– Со своими друзьями они преследуют девочку из школы и издеваются над ней из-за ее невысокого материального положения. А когда мой сын заступается – достается и ему.
Антон Николаевич не перебивает. Он слушает, его лицо непроницаемо.
– В последний раз произошел просто кошмар – групповая драка, и если бы не вмешательство нас с мужем, то… я боюсь представить, чем могло бы все закончиться.
Антон Николаевич задает несколько уточняющих вопросов: где именно, во сколько, что именно говорил.
Его вопросы точны и конкретны, как у следователя.
Я так же четко отвечаю, насколько обладаю информацией.
Он выслушивает и медленно, тяжело кивает.
– Понятно. Благодарю вас за прямоту, – говорит он. И затем, глядя на меня так, будто взвешивает мое состояние, добавляет: – А теперь, Вера Александровна, будьте добры, позовите вашего сына.
У меня перехватывает дыхание.
Кровь отливает от лица, и я чувствую, как бледнею. Максим? Зачем ему Максим? Мой материнский инстинкт кричит об опасности.
– Не пугайтесь, – Антон Николаевич, видя мою реакцию, поднимает руку успокаивающим жестом. – Мой сын хотел бы лично принести ему извинения. Это правильно.
Он негромко щелкает пальцами, и из темноты у стоящей неподалеку дорогой иномарки выходит тот самый паренек.
Он стоит, опустив голову, руки в карманах, выглядит совершенно раздавленным.
Облегчение волной накатывает на меня.
Я достаю телефон и набираю номер Максима.
– Сынок, выйди, пожалуйста, во двор, к подъезду. На минуту.
Пока мы ждем, Антон Николаевич, его взгляд скользит по подъезду, произносит как бы между прочим:
– И, пожалуйста, позовите тоже вашего супруга, Владимира. Перед ним мой сын тоже должен извиниться.
Я удивлено смотрю на Антона Николаевича, перевожу взгляд на его бледного сына понимаю, что участвую в наказании.
– Простите, этого я сделать не могу, – отвечаю, и чувствую, как внезапно пересыхает во рту.
Антон Николаевич удивлено вскидывает бровь.
Да, этот человек не привык получать отказы.
– Он здесь больше не живет, – поясняю я с достоинством, – но я могу передать ему ваши извинения.
Но он лишь кидает короткое и… тактичное:
– Понял.
Выходит Максим.
Он настороженно смотрит на всю эту сцену.
Антон Николаевич просто переводит взгляд на сына, и тот бледнеет еще сильнее.
Максим непонимающе смотрит на меня, но сжимает кулаки.
Паренек, подгоняемый незаметным для постороннего взглядом отца, делает шаг вперед.
Его извинения тихие.
Он не поднимает глаз и смотрит вниз.
Я украдкой смотрю на Антона Николаевича – он спокоен, слегка бледен, а в глазах какая-то гамма эмоций, которую я не могу сразу ни понять, ни оценить.